Спектакль-инструкцию по обольщению мужчин поставили в Караганде

«Трактирщица» на новый лад

Недавно назначенный главный режиссер театра имени Станиславского Юрий Ханинга-Бекназар представил в Караганде свою первую постановку — по пьесе Карло Гольдони «Трактирщица». Юрий Иванович известен своими оригинальными трактовками классики. Ставя, например, в Астане «Ревизора», он, нарядив гоголевских чиновников в кальсоны, посадил их в сауну, налил пивка, поддал на сцену парку и выпустил стриптизершу. Карагандинские театралы тоже ждали от режиссера чего-нибудь эдакого.  Но вышло так, что его первая карагандинская пьеса не о коррупции и продажных начальниках в провинциальных коридорах власти, а о любви. Так что махровой сатиры на злобу дня в спектакле «Трактирщица» нет.

На тему и без того нетленную режиссер еще больше нагнал вечности, принципиально отказавшись от изысканного итальянского быта трехвековой давности в пользу аскетичного минимализма. Из декораций для удовольствия глаз оставил только яркий полосатый диван и такие же яркие пуфики. Они вызывающе стоят посреди абсолютно черной сцены. На этот кричащий гарнитур присаживаются по-современному одетые обитатели флорентийской гостиницы. Кавалеры — в джинсах и офисные костюмах, дамы – в мини-юбки.

Юрий Ханинга-Бекназар на репетиции

— Я не хотел, чтобы это был обычный костюмный средневековый спектакль – из тех, что в большом количестве повсюду ставят, — объясняет Юрий Иванович. — Они получаются очень похожими друг на друга, с набором стандартных приемов для пьес такого рода. Все, даже молодые актеры, знают, как играть Мольера, как играть Шекспира. Все эти штампы тиражируются, переходят из театра в театр, из спектакля в спектакль. Но я хотел, чтобы герои разговаривали современными голосами с современными интонациями. И вели себя не как средневековые персонажи, а как люди нашего времени. У нас, наверное, когда-нибудь будут женщины в буквальных костюмах. Только это буду ставить не я, а кто-то другой. Потому что ставить так, как ставили до меня, мне не интересно. А у меня на женщинах короткие юбочки. Более того, актрисы их поднимают. Нам сделали очень эротичные подвязки. Но никакой скабрезности. Только чуть-чуть – коленка, щиколоточка, запястьеце, локоток, губки, глазки. Мы показываем то, что не противоречит моим эстетическим принципам. Легкую эротику.

— Однако вместе с длинными дамскими платьями уходит и очарование эпохи. 

Оксана Игнатенко и Василий Злобин

— Я считаю, что сегодняшних людей меньше всего заботит, что там происходило в прошлом. Человека всегда интересуют его собственные насущные проблемы. А хорошие пьесы я называю гениальными схемами, в которые можно вместить любое время, чтобы они заиграли по-другому. Например, Чехова ставят уже 150 лет. По статистике, Чехов – самый постановочный автор в мировой театральной культуре. На втором месте Шекспир. Почему бы не написать современную пьесу о любви? Их пишут, конечно. Но все продолжают ставить «Чайку» и «Дядю Ваню». Потому что в эти гениальные схемы вмещается наше время. Его можно узнать, исследовать. А сущность людей ведь не меняется. Как мучились без любви и радовались тому, что она приходит, так все и осталось.

— Но все-таки любопытнее смотреть, когда они мучаются на фоне замысловатых интерьеров.

Светлана Потемкина, Оксана Игнатенко и Галина Турчина

— Последние годы принцип моих спектаклей – это пустая сцена. Помню, в Бишкеке мы с художником сели в пустом зале возле громадной сцены. Я говорю: «Посмотри, какая декорация! Таинственный черный куб!» Мы «Дядю Ваню» ставили. Я предложил: «Давай, подумай. Какие несколько объектов можно ввести в этот таинственный куб, чтобы он не исчез». И мы это сделали: поставили рояль, полуобъемное дерево, яблок насыпали. Пришел директор и говорит: «Это что такое? Я так и сам могу». — «Нет, ты не можешь, Борис Дмитриевич» — «Почему?» — «Чтобы это понять, нужно быть Юлдашем Нурматовым, выдающимся художником центрального Казахстана».  Вот и в «Трактирщице» у меня минимум объектов. Для меня на сцене главное – актер. Гольдони сам про себе яркий. В общем восприятии он весь полосатый, клетчатый. А я думаю, что должен быть конфликт между разухабистой манерой актерской игры и средой, в которой это происходит. Потому что искусство – вещь конфликтная, как и любовь. И вообще, вселенная так устроена, что в ней все всему противоречит. Женщина и мужчина встречаются, кажется, что у них взаимное влечение. Но ничего подобного. Это катастрофа. Это столкновение двух характеров, которое и есть любовь.

Юрий Иванович рассказывает, что на протяжении всей свой режиссерской карьеры ломал голову, размышляя над тем, почему люди постоянно хотят найти любви, но у них ничего не получается. Поставил множество соответствующих спектаклей с трагическим финалом: и «Собор парижской Богоматери» и «Ромео и Джульетту», и «Карагоз». А теперь, став уже дедушкой, основательно подобрел.

— Я начал думать о том, как бы сделать, чтобы хотя бы на сцене все были счастливы, — продолжает Юрий Иванович. — И в этом спектакле я, нарушив, текст великого Карла Гольдони, всех женщин выдал замуж. Всех! Я хочу показать, что женщинам сопротивляться бесполезно. Мы стоим на коленях, подняв руки вверх. Женщина всегда будет победителем. Я понимаю, что в жизни не всегда так случается. Но у меня тотальное торжество женщины над мужчиной. Тотальное. Я ставил спектакль с точки зрения женщин.

— Должно быть, вам было непросто. Что может знать мужчина о женщинах?

— Однажды я свою Джульетту критиковал: «Как ты играешь?! Это моя роль! Ты не понимаешь, что делаешь. Я тебе покажу» И показывал. «Поняла?» – «Я поняла. Но вы такой страшный, Юрий Иванович!» Я понимаю, что я страшный. Но не в этом суть… Нет, конечно, женщину понять невозможно. Но, в любом случае, в спектакле представлены различные способы соблазнения мужчин. И актрисы Окасана Игнатенко, Галина Турчина, Светлана Потемкина и Ольга Цветкова покажут весь арсенал приемов, в том числе и запрещенных, в борьбе с мужчинами за свое счастье. Про это спектакль. Никакой глубокой философии. Хотя, черт его знает. Ведь для человека нет ничего важнее, чем отношения в любви и в семье.

Комедию Карло Гольдони Юрий Иванович завершил массовым хэппи-эндом. Отойдя от оригинального текста, он смело переженил всех героев. И даже устроил судьбу заядлого холостяка и женоненавистника кавалера  Рипа­ф­ратта, которого автор в назидание другим оставил одиноким и неудовлетворенным. Ради иллюзии всеобщего семейного счастья режиссер даже кое-что присочинил.

— Я придумал героиню, которой нет вообще у Гольдони. У него кавалер Рипа­ф­ратта в наказание остается без невесты. Но я за одно слово в тексте зацепился. Там, когда у гостиничного слуги спрашивают: «А зачем вам моя фамилия?», тот отвечает:  «Мы должны сообщать в полицию обо всех клиентах». И вот я ввел девушку-полицейского, которая запудрит мозги кавалеру Рипа­ф­ратта. Я ей придумал имя: сержант Аквафреска. Есть такой нападающий, который играет в итальянском футбольном клубе «Катания» — Роберт Аквафреска. Мне просто понравилась его фамилия.

— Действительно, звучит красиво.

— Меня ругают, что я вольно обращаюсь с текстом. Верх наглости был, когда я ставил «Ревизора» в Астане. Ближе к финалу уже было понятно, что городничий, дурак, попался. Все ясно. А там еще много текста оставалось. И вот у меня городничий стоит, завывает: «Как одурачен городничий!» А в это время в сумке у Хлестакова звонит телефон. Он берет: «Да!» Передает городничему. Тот: «Здравствуйте, Николай Васильевич». И начинается разговор с Гоголем по мобильнику. «Нет, это не мы сократили! Полный зал у нас сегодня. Да, да! Полный зал. Спасибо. И вам тоже всего хорошего». Зал лежат в лежку. А я сократил 15 страниц текста. И возникает вопрос: имеет ли художник право на это. На что я отвечаю так: «С моей точки зрения, Гоголь —  лучший писатель, который когда-либо писал на русском языке. Он Гений, а я нет. Но автор спектакля не он, а я. Когда позвонишь Гольдони или Гоголю, они отвечают: «Да, ладно, Юра, давай, чего там. Лишь бы все нормально было». На какое-то время они становятся моими соавторами. А после выхода спектакля, все расходятся по своим местам. Гении – в сонм бессмертных. А я в свой кабинет, в столовую, где мне дадут лапши с котлетой. Не то, чтобы я с бессмертными не соглашался. Просто они писали свои пьесы очень давно. И не знали многих наших реалий: ни о мировой войне, ни об атомной бомбе, ни о СПИДе. Могу ли я, человек 21 века, вмешаться в пьесу? При одном условии: если спектакль получится.