Почему родственники заключённых не верят общественникам?

Они могут зайти в любую колонию, тюрьму, изолятор и переговорить с глазу на глаз с самым опасным преступником. 13 человек — жители Караганды, Жезказгана и Шахтинска составляют Общественную наблюдательную комиссию. Эти люди уже шесть лет тратят свое свободное время на то, чтобы делать жизнь за колючей проволокой более комфортной.

Они совершенно бесплатно пишут жалобы и рекомендации в интересах незнакомых им заключенных. Ездят в тюрьмы на общественном транспорте за свой счет. И лишь единственный раз получили небольшой грант. Несмотря на очевидный альтруизм, родственники тех, кто находится за решеткой, зачастую негативно относятся к общественникам. Почему так происходит и в чем суть их миссии, «Новому Вестнику» объясняла председатель комиссии Нина Еркаева.

— Мы просто инициативная группа людей, объединившихся для работы, — начала Нина Федоровна. — Мы воспользовались нормами Уголовно-исполнительного кодекса. — Там есть 31-я статья. Она об общественном контроле. Мы сделали все, как там прописано, и получили право заходить в закрытые учреждения. Нас не могут проигнорировать. Хотя первоначально, когда мы только образовались, были вопросы и со стороны прокуратуры, и со стороны департамента УИС, и департамента внутренних дел. Было не все не так гладко, как сейчас. Были трудности, были переговоры. Различные нюансы. Например, есть требование о том, что люди, которые входят в группу, не должны состоять на учете у психиатра или нарколога, не должны иметь непогашенных судимостей. Прокуратура требовала соответствующих подтверждений по каждому участнику. Но в кодексе такого не написано. Мы потратили время, но в итоге договорились: если вдруг во время посещения адекватность поведения какого-нибудь участника вызовет у администрации сомнения, то тогда мне сделают письменный запрос о состоянии его здоровья, и только в этом случае я предоставляю сведения. Люди, которые приходят в группу, сразу присылают мне справки. Так что я уверена в тех, с кем работаю.

— А как вы «вербуете» членов группы?

— Участником может стать любой человек, которому исполнился 21 год. Когда я занялась организацией, по правилам нужно было дать объявление в газете и на ТВ. Что я и сделала. Мы проводили встречи, приходило много людей. Первое, что они спрашивали, какая зарплата. А когда узнавали, что это волонтерская работа, уходили. Было человек 30. Среди них родственники осужденных, которые хотели заходить в те учреждения, где сидят их родные, чаще видеться, передавать посылки. Но это конфликт интересов — такое запрещено. В итоге из 30 остались двое. И мы втроем начали работу. Сейчас в нашей группе разные люди: юристы, самозанятые, предприниматели, я уже вышла на пенсию. Среди нас есть те, у которых родственники отбывают наказание. Те, которые сами отбывали наказание. Но в основном это люди, которые знакомятся с тюрьмами во время посещений. Мне нравится состав группы. То есть мы не все отличники и хорошисты. Мы разные. И нам нужно уметь договариваться между собой. Потому что у каждого свой интерес наверняка присутствует.

Сами по себе

— Куда уходят ваши отчеты после мониторингов?

— Никуда. Никто у нас их не требует. Поскольку мы ни при ком. Но мы пишем, что выявлено в результате мониторинга. Чтобы те, кто уполномочен что-то менять, получали информацию.

— Связаны ли вы с международными организациями?

— Не могу сказать, что мы напрямую связаны, что мы партнеры. Мы интересуемся тем опытом и наработками, которые есть. Существует организация «Международная тюремная реформа». Она следит за выполнением международных обязательств Казахстана. Делится с нами информацией. Если что-то появляется новое, мы должны быть в курсе. В прошлом году, например, были пересмотрены минимальные стандартные правила в отношении обращения с заключенными, так называемые Правила Нельсона Манделлы. Когда «Международная тюремная реформа» активно работала в Казахстане, они запрашивали наши отчеты, чтобы их опубликовать. А в принципе никому отчеты не нужны. Они нам нужны! Я, как руководитель, фиксирую все наши посещения. На сегодняшний день их уже 27. У нас более сорока обращений в вышестоящие организации в интересах осужденных.

Голодовка киллера

— Испытываете ли вы неприязнь, когда общаетесь с мошенниками, грабителями, убийцами?

— Нет. Первое наше посещение было организовано по публикации на ФБ о том, что Евгений Танков (самый эпатажный юрист Казахстана Евгений Танков получил срок за перфоманс в зале заседаний: прямо во время процесса шутки ради отшлепал судью мухобойкой, — авт.) неделю голодает и никто мер не принимает. Мы первый раз поехали в Карабас именно для встречи с ним. И поэтому даже мне, человеку мирному, ни разу не соприкасавшемуся с правоохранительными органами, совершенно не было страшно: я была знакома с Евгением. И, наверное, этот первый опыт определил мое отношение к заключенным, осужденными за другие преступления, в том числе и за тяжкие. У нас есть право разговаривать с заключенными наедине. Если человек не хочет, чтобы на приеме присутствовали прокуроры и представители администрации, то мы пишем заявление: за собственную безопасность отвечаем сами. Однажды мы вели прием с киллером. Изначально мы не знали, за что он осужден. Обратился брат этого человека с сообщением о том, что осужденный объявил голодовку, а сам уже в возрасте, очень худой. И я на приеме расспрашивала его о причинах. Сидела с ним за одним столом, без отсекающей решетки. И в процессе беседы он стал рассказывать, как его задержали, как он убивал людей, в том числе в горячих точках. Мне стало страшно, когда я уже вышла за пределы учреждения. А во время разговора не было страха, в то время я еще не встречалась с настоящими агрессивными преступниками. Я думала, что в тюрьме сидят «эпатажные Танковы» и такие, которые были осуждены из числа моих знакомых и публично известных, например правозащитник Жовтис, оппозиционер Козлов, будто все люди в тюрьме такие, как они, а они уж точно не опасны.

— Часто вы так рискуете?

— Нечасто, но бывает. В действительности в тюрьме не так страшно. Здесь, на воле, отсидевшие тоже встречаются довольно часто. Мы с ними ездим на одном транспорте, ходим в одни магазины. Они выглядят, как мы. Они от нас ничем не отличаются. Из десяти два точно отбывали срок.

Лишние кровати

— И все-таки какое вознаграждение вы получаете за ваши труды?

— Вознаграждение — исполнение наших рекомендаций. К примеру, раньше в СИ-16 кипяток давали по графику. Сейчас в каждой камере есть свой чайник. Это благодаря тому, что шесть лет назад мы писали письма в интересах осужденного, которому по состоянию здоровья нужно было пить теплую воду как можно чаще. Еще одно изменение, которое мы относим на свой счет — обеспечение права заключенных на получение информации. К нам обратилась сестра одного осужденного, предпринимательница. Она закупила большую партию переносных телевизоров. И когда поняла, что все не распродаст, решила передать их в тюрьму. Но у нее не принимали. И мы стали вести переговоры, как это сделать по закону. Вышли на Госкомимущество, которое также отказалось принимать телевизоры. Потому что телевизоры считались взяткой на том основании, что их могли забрать себе сотрудники в административный корпус. Государственная система очень неповоротливая. Но мы смогли это выдержать, потратив восемь месяцев на активную переписку. Или, например, вопрос переполненности тюрем. Такой проблемы уже нет. Тюремного население за последние три года сократилось в два раза. По международным стандартам на одного осужденного должно быть не менее 2,5 метра площади. Сейчас эти нормы выполняются везде. Тем не менее, когда мы ходим по камерам, смотрим не только на то, сколько там людей находится, но и на то, сколько кроватей. В одной из камер на восемь квадратных метров стояло две двухъярусные кровати. Во время нашего визита на них сидели два человека, но предполагалось четыре. Мы подняли вопрос нарушения квадратуры. Снова началась переписка. Количество установленных кроватей связано с общим лимитом наполняемости. Если лимит 500 человек, то должно стоять 500 кроватей. А на то, чтобы изменить лимит на 498, уходит очень много времени. Тем не менее в результате длительных переговоров это было исполнено.

Уникумы

— Бывало при посещениях то, что заставило вас удивляться?

— Да. Во время обхода следственного изолятора мы познакомились с человеком, задержанным за мошенничество: он якобы присвоил 120 миллионов. Мы познакомились с его женой, присутствовали на суде. Но апелляция оставила приговор в силе. И его этапировали. Этот человек не признал вины. И, будучи в заключении, он продолжал доказывать свою невиновность. Сделал запрос в Комитет по правовой статистике и специальным учетам. И оказалось, что не было преступления, по которому он отбывает срок. Дело было закрыто за отсутствием состава преступления. В это мало кто верит. Еще один удивительный момент. Всегда, если есть осужденный, есть и пострадавший. А в его деле нет пострадавших. Значит, нет и исполнительного листа. Мы с ним периодически встречаемся, обсуждаем, как ему себя защитить. Но, поскольку аудит не обнаружил хищения, выплачивать некому. Однако на условно-досрочное освобождение он не может выйти, потому что суд при рассмотрении таких ходатайств обращает внимание на то, как осужденный погашает иски. А у него нет такой возможности. Получается, человек вынужден сидеть полный срок!

— Встречались ли вам позитивные заключенные?

— Да. Понятно, что в учреждении все немного хмурые. Но в одном из клубов, я обратила внимание, всегда людно и звучит музыка. Оказалось, что там работает осужденный за наркотики музыкант. Он такой жизнерадостный, что по нему не было видно, что он в тюрьме. Он принял ситуацию: да, я виноват, но жизнь продолжается. Он организовывал концерты. Согласился дать мне интервью, рассказывал о своей молодости. Иронизировал о популярных когда-то акциях, где рок-музыканты выступали против наркотиков. Говорил, что рок против наркотиков — это как пчелы против меда. Много шутил.

— С педофилами встречаетесь?

— Они тоже разные. Очень часто это обычные люди, нормальные мужчины. Многие из них говорят, будто есть какой-то сговор женщин и участковых инспекторов в отношении мужчин, которые знакомятся с женщинами, имеющих дочерей от первого брака. И как только мужчина совершает какой-то поступок, который женщина не одобряет, она обращается в отдел полиции с заявлением о том, что он был замечен в приставаниях к падчерице. Потом многие заявительницы одумываются, пытаются забрать заявление, но уже поздно. Такое бывает очень часто. То количество педофилов, которое объявляется по статистике, надо очень тщательно просеивать через сито. К нам на прием приходил педофил, который тоже не согласен с обвинением. Рассказывал, что пять раз пытался повеситься. На зонах к таким, как он, особое отношение. Я спрашивала, бьют ли его. Физически не бьют. Но относятся с пренебрежением: сюда не садись, это не бери, рядом не стой. Они сами себе не рады. Мне жаль таких людей. Я не говорю за всех. Наверняка есть такие, которые совершили это преступление. Но есть и те, которые случайно попали.

— Сколько из осужденных раскаялось?

— О раскаянии говорить нет смысла. Другое дело — признание вины. Как правило, когда они начинают рассказывать о своем преступлении, 99,9 процента не чувствуют вины. Наверное, это механизм психологической защиты. А есть еще категория психически больных людей. Помню, женщина так говорила о своем преступлении, будто она ни при чем: не собиралась убивать. Выпивали, и она даже не поняла, как все произошло, как она достала нож и воткнула в подругу своей дочери. Человек явно не адекватен.

Членовредительство

— Расскажите о необычных происшествиях в тюрьмах.

— Когда я в первый раз встретилась с человеком, который совершил членовредительство, я очень волновалась. Переживала, представляла себе разрезанный живот, из которого вываливаются внутренности. Но увидела абсолютно другую картину. Это был достаточно жизнерадостный человек. В горбольнице наложили швы, и вскоре он поправился. А недавно мы были в учреждении по обращению осужденного, который прямо на онлайн-суде совершил членовредительство. А потом пришел к нам на прием, порезанный, с полотенцем на шее, в крови. Такого еще я не видела. Я не смогла с ним разговаривать. Попросила пройти в медсанчать и обработать себя нормально. Те, кто это совершают, знают, как порезать, чтобы не умереть, действуют профессионально. Танков, который после погашения судимости присоединился к нашей группе, называет это «самопоцарапыванием». Было лишь несколько случаев, когда первоходы делали более глубокий порез и шов долго не заживал.

— При всей той непростой работе, которую вы на себя взвалили, вызывает удивление недовольство родственников осужденных. Почему они постоянно критикуют вас: пишут негативные комментарии под вашими постами, не верят вашим отчетам, обвиняют в сотрудничестве с администрацией?

— Есть группа родственников, которые поддерживают только негативные посты о тюрьме. У них свои группы в WhatsApp и не только. Основная их претензия к нам, что мы заходим туда, а негатива не публикуем. Сейчас одна участница в нашей группе как раз оттуда. Она хочет разобраться и своим глазами увидеть, как все происходит на самом деле. Потому что от групп в WhatsApp идет одна информация, от нас другая.

— Не могу еще раз не спросить о вашем финансировании. Вы получаете гранты?

— Шесть лет не получали. Два месяца назад Гражданский Альянс Казахстана объявил конкурс малых грантов по развитию общественного контроля. Сейчас обсуждается законопроект по этой части и нужна практика. И мы подали заявку на конкурс: участвовали с темой общественного контроля в закрытых учреждениях. Наша заявка поддержана. Мы получим за четыре месяца реализации проекта 500 тысяч. Мы взяли на себя ответственность рассказать широкому кругу населения, что общественный контроль в закрытых учреждениях есть. С теми, кто заинтересуется, мы проведем обучение: расскажем обо всех нюансах и организуем несколько посещений. Я поэтому и позвонила к вам редакцию, чтобы рассказать, что мы существуем и чем мы занимаемся.