Жизнь в аду

Пролог

В истории многих государств в разные времена случаются такие периоды, в жизни страны типа «темных пятен», то есть к власти в этих странах приходят политические силы и их лидеры, пропагандирующие террор или что-то подобное, что в дальнейшем влечет за собой возможные репрессии, большие людские потери, падение уровня жизни населения и даже войны.

Если из всего этого в дальнейшем не делаются выводы, то подобное чаще всего повторяется в будущем.

Один из подобных периодов, не столь далеких по времени выпал на долю некогда могучей и великой нашей Родины Союза Советских Социалистических Республик.

Революция, уничтожение класса имущих, а также среднего класса путем конфискации нажитого, расстрелов и ссылок в лагеря, тюрьмы и т.д. – этого забыть нельзя!

Общество, забывшее прошлое (то есть собственную историю) даже если оно плохое, способно повторить его. Что и происходит сейчас в Украине, где забыли историю и получили по сути дела гражданскую войну, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Во избежание этого и был объявлен ежегодный «День памяти жертв политических репрессий 31 мая». Особенно он должен быть значим у нас в Казахстане, где и в настоящее время осталось довольно много жертв репрессий, родственников этих жертв, невольно ставших в какой-то мере тоже жертвами. Множество захоронений погибших в те тяжелые времена. Особенно хотелось бы обратить внимание на эти в большей степени заброшенные кладбища, которым государство совершенно не уделяет никакого внимания. Проведение что-то типа субботника перед днем памяти 31 мая на этих кладбищах было бы к месту.

На одном из польских памятников жертвам Волынской резни написано: «Если я забуду о них, ты, Боже на небе, забудь про меня».

Для этого я предлагаю посмотретьна эти события глазами подростка, пережившего и выдержавшего этот ад, а в последствие, в зрелом возрасте изложившего свои воспоминания о тех роковых событиях, с которыми я и хочу вас познакомить.

Жизнь в аду

А начались эти события в семье донских казаков, жившей до 1931 года в Придонье, станице ЯрыжынскаяБударинского района Сталинградской области, ныне хутор Ярыжинский Новоанненского района Волгоградской области, когда к нам в дом пришли хуторские активисты из числа самых бедных хуторян с пятью солдатами и приказали нам собираться, якобы на подъезде подводы. Собираться особо не давали. Отбрасывая в сторону (наверное, для себя), собранные женщинами мешки с одеждой, домашним скарбом и прочими принадлежностями. В результате немного еды и то, что успели надеть на себя (типа две юбки, две рубашки на одного) и еще то, что смогли спрятать и погрузить на подводы.

Нас повезли на станцию Новоанненскую, где стояли вагоны для скота. Загружали нас вдобавок к таким же как и мы, сидевшим уже сутки в вагонах. Отправили нас только на следующий день, все это время, продержав в вагонах. Куда мы ехали никто не знал и только на девятые сутки нас разгрузили на станции Осакаровка Карагандинской области Казахской ССР.

Наверное, лучше всего эту семью охарактеризует архивная справка, выданная государственным архивом Волгоградской области, за месяц до смерти последней участницы этих событий. Копию справки я прилагаю (Приложение №1).

Справка говорит о многом, но кое-какие пояснения считаю сделать необходимо, они не подтверждаются документально, а основаны только на рассказах выживших членов семьи. Взрослых мужчин в семье в то время не было, о сыне все сказано в архивной справке и подтверждается фотографией, где он сидит в среднем ряду крайний справа с винтовкой.

Список состава семьи Яиковых в 1931 году:

1. Глава семьи Яикова Анна Марковна, год рождения неизвестен. Умерла в вагоне при переселении в поселок №4 в 1931 году;
2. Яикова Александра Абрамовна – 1883 г.р., умерла в 1963 году на родине в России;
3. Гребенникова (в девичестве Яикова) Марфа Ефимовна – 1906 г.р. Умерла в 1932 году в Казахстане, в поселке №4;
4. Яикова (в замужестве Иевлева) Наталья Ефимовна – 1912 г.р., умерла в 1999 году в городе Темиртау, Казахстан;
5. Яиков Василий Ефимович (автор этих воспоминаний) – 1919 г.р., умер в 1993 году на родине в России.
6. Дети Марфы: Коля, Петя и Мария, малолетние дети, умершие зимой 1932 года в бараке 4-го поселка, то есть в местах ссылки. На момент смерти ни одному из них не было и восьми лет;
7. Старший сын Марфы — Гребенников Иван Петрович, год рождения неизвестен. Пропал без вести при выполнении интернационального долга в Венгрии, служив в рядах Советской Армии.

Никто из членов этой семьи так и не был признан жертвами политических репрессий, но вряд ли кто-либо может утверждать, что эта семья по собственному желанию приехала в семейный лагерь поселка №4, в последствии поселок Интернациональный Тельманского района, располагавшегося недалеко от поселка Осакаровка Карагандинской области.

Какая же разница между этими лагерями? Чем отличались семейные лагеря от лагерей гулагов заключенных? По жестокости издевательства и истребления простых трудяг, в них находящихся почти не было разницы, а отличия их друг от друга в следующем: в лагерях обычного типа будем так называть, были мужчины одинокие, без детей, они несли тяжелое обременительное бремя своей обреченности, за ихние штаны не цеплялись дети, прося что-то: «Папа, я есть хочу. Папа, я замерзаю. Папа, я помираю» и т.д.Вот от этих просящих детских голосов они были освобождены, он один. Лагеря же семейные – это значит лагери с детьми, большинство без мужчин, они были отделены от семей и посланы или вернее угнаны на другие стройки как-то на стройки железной дороги, шахт, ГРЭС и т.д.

(Приложение №1)

(Приложение №2)

А женщины с детьми оставались в поселке-лагере. Разница лишь в том, что поселок не обносился колючей проволокой, но был контролируемый и охраняемый конными нарядами НКВД, а некоторые поселки и обносились кругом колючей проволокой. Вот в этих то семейных лагерях-поселках оставались матери с детьми разных возрастов, работали, возводили бараки, делали кирпич-сырец, резали дерн и клали из них бараки не высокие, но въемистые, покрывали плетнями, поверх плетней засыпали глиной, три двери и пять окон – вот и готовое жилье для достойных крестьян, никакой мазки-промазки, никаких полов-потолков и две пролежные печи из сырца для обогрева вроде бы. Вот де живи   не тужи, умрешь не убыток. За матерями и дети шли на работу, их не на кого было оставить, и так же участвовали в стройке, то подносили кирпич, дерн, рвали по берегу кучу лещуг для скрепления самана. И для детей тоже давали норму. Вот где действительно проявлялась работа сердец достойных крестьян! Все кипело, все спорилось и созидалось, и за четыре месяца был построен поселок – этот семейный лагерь смерти.

Напрашивается вопрос – а где же мы в это время стройки жили? Жили так: кто какими возможностями располагал – это значит, что по всей России в разных местах не везде одинаково злодеи ограбляли достойных крестьян, хотя сходство было везде почти одинаково – лишать земли, нажитого инвентаря, строения, скота, одним словом всего недвижимого имущества и скота. На движимое имущество была разница в ограблении. Вот в нашей местности доходило до того, что даже с плеч и голов срывали злодеи платки, даже юбки, если было две одето, изымали. Злодеи оставляли лишь то из тряпок, что им, злодеям, было не по нраву и поэтому оставались крестьяне почти ни с чем. Старые дерюжки, зипуны да лохматки –у этих крестьян были малые возможности. У своего расположения они гондобили балаганчики, накрывая их разным тряпьем. А в некоторыхместностях, движимое имущество не изымали, поэтому у этих крестьян были немножко попригляднее балаганчики. Все эти разные балаганчики были балаганчики только от солнца, некоторые порыли по яру берега землянки, вот и «жили». Построенные бараки тут же заполнялись жильцами внавалку. Были и казенные палатки, но они были недоступны самым простым из простых крестьянам.

И вот конец половины августа и пошли обложные, везде проникающие дожди, ночи стали холодными и вот тут-то и началась разгадка обычного лагеря от семейного лагеря. Выгоняют на работу матерей мокрых, и дети тоже мокрые, дрожат, кричат, хватаются за подолы юбок матерей мертвой хваткой. Десятники гонят, бьют плетьми, по кому попадут, остаются дети больные и промокшие в своих промокших насквозь балаганчиках. Плачут, кричат во весь голос. Кто кричит: «Мама, я замерз», кто: «Мама» — плачет — «я есть хочу», кто ревет: «У меня животик болит», у кого головка болит и все эти плачи-крики переходят в большие многоголосые стоны, вопли и крики. А матерей угнали на работу, тоже голодных, мокрых и прозябших, а норму выполни — тогда получишь паек. Матери работая, а на душе у них тяжелый камень бремени лежит. Они все думают об оставленных в мокром балаганчике своих детях, зовущих их на помощь. Придя к ним, некоторых уже не будет в живых. Трудно описать в такой ситуации переживание и страдание материнской души женщины-матери.

Началась повальная эпидемия, преобладающая смертность была у детей. НКВД взрывали метанолом, образовывались ямы. Эти ямы заполнялись трупами без гробов, обертанные тряпками и даже голенькие маленькие скелетики-ребеночки, наполненные до краев, присыпались поверх землей с небольшим курганчиком братской могилы. В таких священных братских могилах захоронены и два моих племянника Коля и Петя, и бабушка Моя Анна Марковна. Великие мученики ангелы Коля, Петя и Анна, молите Бога о нас, вечная Вам память и вечный покой.

Вся обстановка способствовала распространению эпидемии дизентерии – небольшой озерок сохранившейся речки Ишим был единственный в расположении поселка, тут и купались, когда стояла жара, и солдаты купали лошадей, тут и стирали, отсюда же брали воду для кухонь, расположенных по берегу, отсюда же и пили. И началась массовая болезнь. Уборные были просты – порыты канавки, на них положены по доске, открыты, не загорожены. Тут сидели и дети, и женщины, и девушки, и подростки, и дедушки, и мужчины, все истощены, лишь обтянуты шкуркой, тут уж не до стеснения и стыда – каждый ожидал своей участи – смерти. В то время, и я сидел тут же. Но, наверное, уж так суждено вышним, что я остался жив, хоть и обтянут был одной шкуркой, одиннадцать дней ничего не ел, только жажда была к воде, но вытрюмал кое-как.

Стройка бараков продолжалась, людей перевозили в бараки. Уже начались сентябрьские заморозки. Глина в кругах покрывалась ледяной коркой, а все равно заставляли наших матерей месить глину ногами, а нас, детей, заставляли собирать по берегу растительность для скрепления самана. Бывало, ноги и руки замерзнут до судороги, и сами дрожим, и матери дрожат. Но, все же, взявшись друг за друга гуськом, чтобы не упасть в глину, продолжают месить наши матери ледниковую глину, а сами плачут и мы, на них глядя, тоже плачем. Матери, глядят на своих детей, что они мерзнут, дрожат, но бессильны им помочь.И все бессилие выражают слезами.А мы, дети, выражаем свое бессилие помочь матерям, тоже плачем и это перерастает в двойное страдание в материнской душе: физической усталостью и бессилием в материальном утешении – дети просят поесть, потеплее одеть, а того и другого нет и все это совершается на глазах матерей. Какова же должна быть мера терпения и, как и чем это терпение измерить – одному Богу ведомо. Матери могли помочь хотя бы в удовлетворении тепла, мол пойдите насобирайте сухих веток и разожжем костёрчик и погреемся, но кругом, куда не глянешь, одни голые каменные горы и ни единого дерева не растет и даже кустарника нет никакого, видны только обширные степные просторы с уже зачахлой кинчаковой травкой. Вот так.

Дошла и до нас очередь, подъехала подвода, побросали на телегу свой скромный скарб: одеженку, домотканые дерюжки, тряпки, перин не было, (злодеи еще дома отобрали), рогачи, цапленники – до этого злодеи, неверное, не допетрили чтобы изъять. Подвезли к бараку с еще не застекленными окнами, двери, правда, были, и заселили внавал. Около барка были пирамидки самана. И начали мы обустраиваться: таскали саман и делали семейные очаги-логова. На землю клали саман в один слой по размерам семьи. Трещенки засыпали землей, выравнивали площадь, стелили тряпки – и вот готовый семейный смертельный плацдарм. И так с интервалом один метр обустраивалась каждая семья. Барак заселен. Началась новая «счастливая» жизнь, ведь как ни говорить, под крышей дома все же находимся.Сквозняк задувает свечку, холод и голод начинают брать свое. Крики детей, плачь и стоны больных и матерей. Каждый день все больше и больше умирающих. Перед самыми холодами застеклили наконец рамы. Помню, мама говорила: «Завтра будет праздник «Покров». Помню, в ночь на Покров подул сильный буран и продолжался ровно 12 дней без перерыва. От барака стались торчать только одни трубы. Внутри барака почти по колено снежной пудры насыпало из всех щелей. Лежим, прижавшись друг к другу, дрожим и кричим. Ни воды, ни топки нет, и никакой помощи ниоткуда нет. У кого еще сохранился скромный запасик толченных сухариков, мама разделить по ложечке, а снегом закусываем. Смертность еще больше усилилась. Усопших снимают с логова, отгребают от внутренней стенки снег, кладут усопшего и присыпают снегом. Моя сестрица старшая Марфуня лежала, болела дизентерией давно. Дизентерия прошла, открылся сыпной тиф. Лежит, укрытая дерюжками, стонет, бредит, сильный жар и боли и в бессознании. Я и Ванечка лежим рядом с ней, укрывшись с головами, и дышим, нагревая ее и себя. Мама, одетая, стоит перед ней и глядит на нас и рыдает, а у самой в пазухе кружка со снегом. Когда сестрица приходит в сознание, шепчет: «Мама, пить». Мама вынимает кружку и сцеживает в другую посуду, там ложечки две-три, и поит ее, потом опять тут же в сторонке на полу черпает в кружку снег и опять запазуху. И так продолжается день и ночь. Приляжет к ней, соснет 2-3 часика и опять день ото дня становится все хуже и хуже и за два дня до переставания бурана скончалась. При помощи соседей по бараку взяли ее с логова и также к стене положили ее и засыпали снегом. Так происходило и в каждой семье. Тут и уборные, тут и трупы усопших, тут и еще живые, ожидавшие той же участи. Разразившаяся эпидемия брюшного и сыпного тифа прямо-таки косила людей, истощенных и голодных, особенно детей и стариков, да, и кроме, не взирая на возраст.

На двенадцатые сутки перестал вой и свист в трубе. В какой час начался, в такой и закончился буран. На второй день слышим гул и топот на крыше, ломали топорами, прорезали дыр, спустили продукты, весы и продавца и начали отоваривать по карточкам продукты. Ни топки, ни воды не спустили.

Погода установилась морозная, ветер ярость свою сократил. Санитарные части НКВД отрыли одну дверь на выход и, впоследствии, стали, кто мог, ходить за пайком в ларек сами. Подвезли к бараку на одну печь по два полена, стали варить по очереди. В сутки раз сварить, если достанется, это считалось хорошо.

Шло время. Вши, мороз, недоедание, цинга, тиф почти очистили барак от людей.

Наступала весна. Снег понемножку тронулся таить. В бараке от извержений и разлагающихся трупов воздух становился невыносимым. Начали выносить трупы наружу и зарывать в сугробы. Никаких похоронных частей в это время не было.

И вот наступила весна 1932 года. Весна была очень дружная, сразу стало на улице жарко. Снег активно таял. И вот горстка оставшихся достойных крестьян вышла к бараку отогреться от зимы на солнышко. Сидим, кто бьет вшей, матери латают детишкам, уцелевшим, то штанишки, то пальтишки, рубашки. И что же мы увидели перед своими глазами? Уму непостижимый ужас: наш барак был как бы на небольшой береговой возвышенности, а за бараком метров в десять пролегала оттуда, далеко, с самых крайних бараков, лощина. И вот по этой лощине с шумом устремилась талая вода и уносит трупы усопших достойных крестьян в речку Ишим. И вот мы сидели до вечера и смотрели: тысячи или десятки тысяч, может миллионы, в общем масштабе если взять. Это те трупы достойных крестьян, которые кормили себя, сохраняли природу и кормили народы все, которые нуждались в их продукции. И вот на наших глазах они плывут, превращенные в трупы. Все смотрим, задумавшись грустной думой. В каждой голове была своя дума. Какие-то сосредоточенные глубокие мысли смешивались, будоражились в голове, как раствор в бетономешалке с большим трудом, но все же прояснилось, и при помощи рассудка все прояснилось, ведь у крестьян все отняли, отняли его крестьянское достоинство. Но он при всех переживаниях сохранил и уберег рассудок, разумеется не у всех он сохранился. К сожалению, этому много причин. Да, все прояснилось, и многое стало понятно. То, что мы видели недавно, этих плывших крестьянских трупов, это и был наяву самый и есть крестьянский стресс – стресс на уничтожение достойных крестьян. Произошел в каждом человеке, оставшемся в живых от стресса. Появились новые мысли, суждения, сомнения, возмущения, сожаления и т.д. к самой сути крестьянского деяния. И происходило это в каждом человеке по-своему, без огласки, единолично, замкнуто и отчужденно. И каждый замкнулся сам в себе со своими выводами о крестьянском бытие. Это уже проявляется после стресса. Зачаток существования – это тема особого другого смысла и описания.

Уже темно. Мы вернулись в свой барак. Мама сварила суп, разделила по кусочку хлеба. Поужинали и легли спать в свое логово. Кто спал, а кто не спал от этого виденного ужаса и еще происходящего. Утром встали, опять разделили по кусочку хлеба. Наташу и маму забрали на работу, а мы, дети, Ваня, Маня и я (пригрело опять солнышко) вышли под стенку барака на пригревчик солнышка.  И опять видим тот же ужас, да еще прибавившись – около стен бараков при таянии снега обнаруживаться начали трупы усопших. Их было много. Там лежала и моя сестрица Марфуня, Царство ей небесное и вечный покой.

Когда пришли с работы, а мы и говорим: «Мама, а вот Марфуня лежит, оттаяла из-под снега». Мама уже не кричала, а только всхлипывала, плача.  Прикрыла ее опять снегом и пошла к соседнему бараку, напротив, там жил с семьей мужчина, какой-то шишка. У него умерла дочь утром от брюшного тифа. Он сам и нанял из солдат, вырыли ей могилу на новых кладбищах. Мама упросила его, чтобы положить вподрой могилы и Марфуню. За это отдала последний хороший платок. И вот на третий день Наташа и соседи положили на подводу гроб с усопшей соседкой. Сбоку обмотали тряпками, положили и Марфуню и похоронили на новых могилах, но не в братской могиле. Мы шли за подводой, плакали все тихо и смиренно, понурив головы. Закопали солдаты.

После похорон мы обратили свой взор и опять предстал перед нами новый ужас: трупы лежали поодиночке и в большинстве кучками. Солдаты НКВД взрывали также. Заполнялись до краев трупами ямы, присыпались курганчиком земли.  И так без гробов, большинство оголенные скелеты. Это были скелеты умерших достойных крестьян. Организовали похоронные команды из войск НКВД, они мобилизовывали оставшихся в живых пока людей – истощенных, пухлых, еле движущихся на ликвидацию последствий стресса. Собирали повсюду трупы, клали, или, вернее, бросали в арбы как дрова. Тут же участвовали и санитарные части НКВД. Наполнив арбы до краев трупами, отвозили на кладбище и сваливали их кучами, а тут солдаты делали свое дело – зарывали. И так продолжалось каждый день: и захоронения шли, и стройка.

Организовываться начали детские дома, всех сирот собирали в них. Пресловутой этой техники еще не было, перевозилось все на лошадях и на себе. Быки появились позднее. Детям раз в день давали горячего чего-нибудь, а матери находились на лагерном пайке и каждодневной работе.

Сумочки с толчью кончились, опустели. Голод всей свое жестокостью морил людей. Начали люди пухнуть. Усилилась болезнь цинга и стресс продолжался. Жажда поесть, наполнить хоть чем-то свой отощавший желудок. Но что этот паек: 400 грамм в день хлеба, 600 грамм крупы, 400 грамм сахара на месяц, а на рабочего 600 грамм, выполнил норму — еще 200 грамм добавляют – это в день, и 1200 грамм крупы и 600 грамм сахара на месяц. Мяса нет, каких-нибудь жиров давали или масла или рыбы понемногу, разумеется, все это давали за деньги и по карточкам. Ведь крестьяне достойные работали помногу, проработавшись, они и ели помногу, желудки их были въемистые. И вдруг изменить страну проживания и климат – это то же отразилось, а главное посадить на смертельную порцию – это не работать и то не вынесешь. Ведь и не было добавочки никакой: ни картошки, ни помидор, ни капусты, ни фруктов, ни ягод, ни лебеды или хотя бы какой зеленой травы порубить бы, добавить пшеницы да сварить что-нибудь, абы наполнить желудок. Это появилось только в последующие годы. В разгар крестьянского стресса этого ничего не было, стресс продолжался, голод морил до невыносимости. И вот, я надумал, пойду-ка к пекарне, покопаюсь в золе, выброшенной наружу, может, что-нибудь насобираю каких-нибудь крошек или еще чего съедобного. Погода была теплая (это было начало лета 1932 года), одежонка на мне оборванная, вся полатана, латка на латке – не обращаю на это внимание, иду. Подхожу, а там много таких как я копаются в золе. И я начал копаться, собирать крошки, подгорешые кусочки прямо в рот. Жую, а зубы туда-сюда ходят всей челюстью, тронул – не больно, а жевать препятствуют. Пришел домой, сказал маме, она повела меня в больницу. А там такая страшенная очередь. Плачи, стоны, большинство лежат на земле худые-прехудые. Посмотрел я и казал маме: «Не хочу я в больницу, пойдем домой».  А там со стороны подсказывают: «Это у него цинга, вон в том краю поселка мы живем, у нас там большинство болеют цингой, нужно есть лук и чеснок, она пройдет». В другом бараке прослыхали, получили посылку с чесноком. Мама пошла и принесла одну головочку. Я начал смазывать десна и прошло.

Заболела у нас Манечка. До этого я их водил в столовую разового горячего питания (только до 10 лет). Я не попадал. Они поедят и сидят дома. И вот заболела Манечка какой-то неузнаваемой болезнью – корчится, кричит по-дурному, мечется по логову, за животик хватается, волосы с головы дергает. Немного помучилась и умерла. И похоронена она, где ее мама, на одних кладбищах. Какая была красивая девочка, ласковая, к каждому прилипнет, бывало. Ангел Мария, вечная тебе память и вечный покой. Пресвятая ангел Мария, моли Бога о нас.

Ванечку забрали в детский дом в другой поселок, он был другой фамилии (Гребенников Иван Петрович), остались мы втроем: мама, Наташа и я. Они уходят на работу, на стройку, а я промышляю, где что найду. Хожу к пекарне. Раз прихожу рано, а там уж копаются двое, мальчик и девочка. И я к ним присоединился. Смотрим выходит из пекарни дядя, мы к нему подбежали и говорим: «Дяденька, давай мы Вам поможем вымести печь, может там крошки хлебные есть. Мы есть хотим страшно. Разреши, милый дяденька, будь добр, разреши». Он посмотрел на нас внимательно, потом вдруг сразу обнял нас всех троих, поцеловал каждого, схватился ладонями за голову и зарыдал. И мы стоим около него и плачем тоже. Потом он встал, быстро погладил нас по головке и сказал: «Милые мои детушки-страдальцы, жертвы злодеев, за что же так вас маленьких мучают. У меня было четверо таких маленьких ангелов, двое от дизентерии, а двое от тифа умерли. Постойте тут, я сейчас вам вынесу пышку». И он вынес, разделил на три и дал каждому по кусочку. Мы упали к нему в ноги, сказали спасибо и пошли по домам. Мама говорит: «Варить нечем, сходил бы завтра на комендантский ряд, говорят, там конюшню строят, набрал бы щепочек». Утром взял сумочку и пошел.  Прихожу, а там детворы разных возрастов много. От топора летит щепка, а за этой щепкой амором бросаются, чтобы ей овладеть. За день набрал сумочку, приношу. Мама рада, говорит: «Завтра наша очередь варить». Соседи по логову вижу варят что-тозеленое в кастрюле. Мама спросила: «Что вы варите?». «Да набрали-сорвали конский щавель, там по долине Ишима, пусть Вася завтра пойдет с нами, а то мы одни боимся». Утром две девочки, и я взяли сумочки и пошли за конским щавелем в долину Ишима. Идем рвем, но он попадался очень редко и маленьким ростом, ему не давали расти. Рвем идем все дальше и дальше, уж поселка не видать. А стало видно другой поселок, пятый, тоже семейный лагерь. Мы все идем, рвем, и вдруг по левому берегу скачут верховые солдаты НКВД, орут на нас, вернитесь — кричат нам, а то сейчас плетками засечем или пристрелим. И мы поспешно послушались и пошли домой. На другой день мама наварила щавеля, пустила туда немного пшенца, кусочек хлеба, и мы так с аппетитом поели. Соседи нашего барака, вижу, топят какими-то котешками, да так хорошо они горят в печке синеньким огоньком. Я позавидовал и говорю им: «И я завтра пойду с вами». «Пойдем» — отвечают. Утром взял мешок и пошли вчетвером: две девочки и два мальчика. Идем, рассыпались по полю на большое расстояние, собираем котешки. Это было поле туда, к стенкам гор, в северном направлении от поселка. Один кричит и машет нам: «Сюда, сюда идите». Мы подошли и сразу почувствовали такой противный запах. Он указывает нам рукой – вон, смотрите. Подходим, смотрим, вроде бы похож на склеп, ведь камнем обложен. Спустились с ним пониже, а девочки смотрят, заткнули руками носы. И что же там видим в этом склепе? Все пространство склепа набито трупами людей, уже разложившихся, и одежда на них истлела. Кто эти человеческие трупы? Что они за люди были? Как они тут очутились? Вылезли, начали ходить около склепа – попадаются на земле пеночки фарфоровые, стеклянные кусочки, земля зазолена. Это было стойбище кочевых народов. Вот поэтому и котешки были давние, но какое они имеют свойство не разлагаться и насекомые их не едят, не знаю. Они были так тверды, что их о землю бьёшь и не разобьёшь. Это был оргал – так казахи называют эти котешки. Повернули мы обратно по направлению к поселку. Идем, головами кругом крутим, ища оргал. Насобирали по полмешка каждый и принесли домой. Мамы наши были рады-перерады. Хоть есть чем будет сварить пищу теперь.

Так продолжалось ежедневно. Мамы наши на работе. Все мамы и весь люд здешний занимались созидательным строительством: начали строить коровники, рыть колодцы, подстраивать чуланчики к каждому бараку, строили плантацию между четвертым и девятым поселками семейными лагерями. Там протекала весной вода по этой маленькой речонке, которая впадала в Ишим, а летом она пересыхала. Правосторонний берег был равнинный и пойменный, здесь и начали строить плантацию. Руководили работами татары. Они хорошими, достойными специалистами по этому делу были. Они тоже из нашего брата – достойных крестьян. Этот год 1932 строили плантацию в устье этой речонки. Все работы производились вручную, энергией напряженных сердец, отощавших от голода достойных крестьян. Выгоняли всех, кто только мог двигаться. Ратно построят по четыре, и запевало «Вперед!». И с работы также. Хоть голодные люди, а работа кипела, все делали на совесть. И все было расставлено так по-хозяйски, что глаз радовало: одни долбят землю, другие насыпают на носилки, тачки ручные, третьи возят эти тачки и таскают носилки на плотину, четвертые планируют принесенную землю и трамбуют ее трамбовками. И выходило красиво и прочно. В течение рабочего дня пересменивались, кто тачки возил – он долбит, а кто долбил – он возит. Вот в таком порядке перестраивались, чтобы никому не было обидно. Хотя обидно было всем, это голод всех обижал. Но продолжали строить. Раз я решил, мол, и я пойду с Наташей, все хоть немного помогу в выполнении нормы, чтобы полный паек ей получить. Она хоть и молодая, но сделалась тоже худющей-худющей – мослы видать. Ведь земляная ручная работа – тяжелая работа, изнурительная, да при том каждодневная если, например, если она на трамбовке, я землю ей помогаю разравнивать или наоборот. В каждой пересменке ей немножко помогал. Скоро обед и никак не дотянешь до обеда, ноги дрожат, голова кружится, сил нет. Слышится шум: «Обед! Обед! Обед везут!». Подъехала кухня, все оставили работу и встали в очередь за похлебкой. И я встал, не могу стоять, ноги дрожат, все тело дрожит. Да оно и у каждого так. И вот один садится, другой, третий, и все сели. У кухни стоят человека два-три. Каждый знает за кем стоит. Видит подходит очередь, встает, подходит, получает. Проглотили обед незаурядный, один половник супа полужидкого и двести грамм хлеба. Полтора часа длился крестьянину отдых. А потом снова до раннего заката. Что помогало воодушевлению, так это правильная хозяйская распорядительность, предусмотрительность наперед, экологическая бережливость, экономически правильный подход. Давай растолкуем ну хотя бы экологическую бережливость строительства этой плотины. Можно напрямую таскать, возить землю на плотину, ели брать землю с прилегающей к плотине равнине – это невыгодно, пагубно, потому что много земли уйдет на плотину из плодородной, ровной площади и она превратится в непригодную для возделывания. Так решили брать и таскать землю на плотину со дна этой речонки, тем самым углубится русло и будет в ней стоять много воды, миную затопление вширь до максимума, и сократится испаряемая поверхность. Вот такие эти люди были! У них каждый шаг измерен, и экономика была у каждого хозяина в своей голове умной. Он – крестьянин достойный, поэтому и все дела шли у него достойно. Он прежде чем делать какое-то дело, будь то большое или малое, он рассудит это в своей умной голове наперед, что оно дает плюс или минус. Если плюс, то делает, если минус – не делает. Удивления тут никакого нет в этом. У достойного крестьянина было чем рассуждать. Он веровал в Бога, а при Боге и сохраняется рассудок в человеке. Приступили после перерыва опять к работе. Таскать землю надо на подъем, на бугор, по трапам, тяжело и изнурительно. Ни приведи Бог такое издевательство лихому лиходею, как они над нами издевались! Работа кончена, строят по четыре в ряд и идем домой тихо. Бригадиры-десятники кричат: «Запевай!»  и уже остервеневши орут, а то плетками засечем, ну тут уж волей-неволе нужно повиноваться повелевателям. Запевают: «При лужке, лужке, лужке…». Мы с Наташей шли в заднем ряду. И вот пока дошли до дома четыре человека из рядов упали на дорогу, оглядываясь, чтобы не видели кто-нибудь из «грамотеев». Пришли домой, уже темно было. Такие усталые, что я три дня отлеживался в логове. Больше я этот год не ходил на плотину. Но ее строили и к зиме все же построили.

Отлежавшись, я начал ходить тут поближе с мамой, помогать ей в работе. Строили коровники, хоть коров еще нигде не было видно, еще не было их. Работа и тут кипела, как муравьи люди кишели. Тоже работа была распределена: кто умел класть стены – клал, кто подтаскивал дерн, кто резал дерн. И я с мамой подтаскивал дерн.  Люди разговаривали между собой обо всем и были они из разных концов поселка, в общем, со всего поселка-лагеря. Делились новостями, вспоминали кто как жил до раскулачивания, а особенно было много разговоров о пережитой зиме, сколько человек погибло в каждой семье, много погибших самих семей полностью, ни одного в живых не осталось. И вот затронут был разговор о балочке, вышеупомянутой, по которой несло много трупов, да столько много как будто тысячи людей туда бросали их. Одна женщина-мать и говорит: «Да, бросали, только не тогда, когда вода бежала, а зимой еще зарывали в снег умерших в эту балку. Со всех сторон поселка несли. В каком бараке было хоть два-три, мужчина (ведь там был снег глубокий, буран-то!) где снес до голой земли снег, а балочки наносил и бараки заносил. В нашем крае, — говорит, —  считали, что это зимние могилы-кладбища, хоть какой буран будь, а трупы не обнаружит». И далее говорит: «Куда же деваться-то нам, горемыкам? Сил нет копать могилы, похоронная команда НКВД, наверное, не успевали закапывать, а может ее и не было совсем зимой, вот каждый, у кого были силы, несли в эту балку усопших и засыпали снегом, а у кого сил не было – закапывали около бараков».

Семейные лагеря-поселки обустраивались, много было строительных объектов. Соединялись барак с бараком или даже группа бараков. Но рабочая сила таяла на глазах, все меньше и меньше становилось людей. Большинство бараков пустовало совсем, не осталось в них ни одного человека. Наставал дефицит рабочей силы. А время двигалось – уж на носу осень. Работы продолжались, люди только и узнавали новости друг от друга. Слышу, говорят между собой матери: «Скоро к нам привезут еще людей на подкрепление, говорят с Вишневского района, там, говорят, почти никого не осталось». И вправду, спустя несколько дней видим – везут народ на подводах, заселяют пустые барки. Везли весь день и ночь и опять поселок полностью заселен. Разбили, так сказать, поселок на две отрасли производства – одна половина (туда, к девятому поселку) – это восточная половина, там начали возводить колхоз. Пригнали откуда-то быков, два-три трактора, два-три автомашины, кое-какой инвентарь, плуги, бороны и т.д. и организовали колхозный детдом и все тут же приступали к деятельности созидания. Вторая половина – западная. Тут начали возникать и работать кустарные производства, как-то: сапожная, сетевязальная, столярная, токарная, кузнечная, слесарная, художественная, кожгалантерейная, музыкальная, цех папье-маше, кружевная и еще кое-какие. Как сказано выше здесь вперед организовался детдом и еще организовали интернат и дома-бараки престарелых старух и стариков. Окультурили комендантский ряд. В комендатуре были полы и в кустарной конторе тоже настелили полы. Так вроде бы «жизнь» входила в свою колею. Мы, дети, начали общаться с детьми из других бараков. Собирались группками, разговаривали о том, о сем, но играть не играли – не до игр было, у каждого на уме как бы досыта наесться.Да и обязанность у нас тоже была. Мамы уговаривали, говорили, чтобы мы хоть понемножку собирали топки на зиму. И вот между собой мы хвалимся: «Я насобирал сегодня почти полмешка катешков», другой говорит: «А я щепок мешок насобирал», а третий говорит: «А я что знаю!», а все спрашивают его: «Что ты знаешь? Скажи нам, и мы будем знать». Указывает нам на запад: «Во-о-о-н та черная гора, ой, что я там видал! Пойдемте завтра все, а?», мы в ответ крикнули: «Пойдем.Утром чуть свет к нашему бараку собираться!»  (это к его бараку). Переночевали, утром пошли все восемь человек. Взяли кто мешок, кто сумку, а может какой катешок попадется. И вот уже вышли за поселок, идем, болтаем о том, о сем, но сводилась она к одному эта болтовня – охота покушать. Один говорит: «Я сегодня ничего не ел, мама получила поек на три дня и за один день все съели». Другой говорит: «Мама разделила всем по кусочку, да по стакану чая дала и по кусочку сахара». ну в общем, так сказать, у голодной куме только хлеб в уме, все болтаем об этом мы. «Ну, когда ты нас доведешь?» — спрашиваем. «Вот немножко осталось» — отвечает. Подошли, видим – по большой площади разбросано что-то желтое, такими продолговатыми кусочками, сухие они. Мы друг перед другом, собираем, обтираем немножко от прилипшей земли, жуем по полному рту. Вот организатор и говорит: «Это с комендантского ряда выбросили эти сухарики – там богатые живут.  Я знаю, я часто там подживаюсь в мусорных ямах. Там все попадается: и картофельные шкурки, и хвостики с головами от рыбы, а один раз нашел там большой кусок хлеба, только немножко заплесневел он. О-о-о, ничего! Побольше бы таких кусочков попадалось!» Поели, набрали немного с собой, мол мы наелись и мам своих накормим. Катешков почти не набрали, их уж не стало, все пособирали другие. На обратном пути повернули к речке, мол может щавельку нарвем. Щавеля и маленького не было, все порвали. Да и зелени кругом нигде никакой нее было видно. Один желтый кипчак. Мама была уже дома, когда я пришел домой. И даю ей с радостью, вынимая из кармана, сухарики. Она взяла несколько кусочков, посмотрела на них внимательно, несколько кусочков съела и сказала мне: «Высыпь их в эту вот чашечку», а сама отвернулась, закрыла лицо ладонями и зарыдала, ничего при этом не приговаривала и долго рыдала. Я ее уговариваю: «мама, что с тобой случилось? Не заболела ли?» Мама ничего не ответила на мои вопросы, а затаила что-то в совей душе. И года через четыре она об этом мне только сказала: «Сынок, да ели то мы настоящий человеческий кал с комендантского ряда».

Мама стала неузнаваемо худая очень. По слабости здоровья ее перевели поближе. Через один барак начали строить общую столовую, вот на эту стройку и перевели. Я много раз с ней ходил на работу помогать ей. Она была на подносе самана. Две мамы берут саман вдвоем по концам и подносят к месту кладки. Он отнесет три-четыре раза, потом я три-четыре раза. Вот так шла стройка. Народу прибавилось и мужчин немного больше стало на стройке. Работают, говорят, рассказывают обо всем новости. Мужчина спрашивает у нас: «Вы с какого поселка?», отвечаем: «Да мы здешние», «А я думал с Вишневского района». «А как там вы жили?» — мы спрашиваем у него. И он начал рассказывать: «У нас там и места лучше, растут кое где березнячки и земля ровней, а горы виднеются далеко-далеко где-то. Перезимовали трудно, от двадцати пяти тысяч осталось, говорят, две с половиной тысячи. Поселок почти опустел. Решили «умные головы» вывести нас на четвертый поселок, а там организовать вольный совхоз из вольных людей, мы трудились, делали бараки, а их на готовенькое пожалуйста. Я плотник был там, уют сделал маломальский для своей семьи. Но и из уюта тиф вытаскивал в могилы. Была семья тринадцать человек, осталось трое в живых. Посадили там картошки пять ведер, не разрешили выкапывать, там осталась, жалко, хорошая выросла картошка. А здесь вот набили нас в барак двести человек, как овец. Плохо у вас тут, нет поблизости и вольных сел, говорят, до сорока километров. Какое-то село есть», — указывая на север. Сам он был по национальности немец. На четвертом поселке, да и во всех поселках были люди разных национальностей: и немцы, татары, чуваши, мордва, марийцы, белорусы, преобладающее большинство украинцы и русские. Работая на стройках или в цехах, все общались друг с другом вежливо, подсказывали друг другу, помогали. Не презирали друг друга – а, мол, ты мордвин, а я украинец – все вели себя достойно, мнимо не возвышаясь друг над другом. Какая сила в этом правиле была: крестьянская душевность, смиренность, жалость? Или постичное тяжелое горе? – Наверное, и то и другое. И еще все же они и есть достойные крестьяне.

Спорилась работа. При разговорах душа немного оттаивала у человека, поэтому и духовность поддерживалась. Вот во многих разговорах обо всем ни разу не было упомянуто о побегах. Да, если хорошо об этом подумать – ну куда бежать?! Никаких документов у нас на руках не было, числились только в списках комендатуры – это одно. Кругом открытая степь. Еще сильнее и богаче усилились разъезды НКВД. Вот, наверное, об этом и никто не говорил – побегов не было.

Кончился трудовой день, он длился 8 часов. Пришли с мамой домой, и Наташа пришла с работы.  Сварили скромный ужин, разделили по кусочку хлеба, поужинали и легли в свое логово спать. Утром встали, позавтракали. Мама, собираясь на работу, говорит мне: «Сынок, топки то раза на два осталось, сходил бы за катешками». «Мама, —  отвечаю ей, — ходили ребятишки вон с того барака, где марийцы живут и ничего не набрали, говорят все подобрали за лето». Мама и Наташа ушли на работу. Я пошел к пекарне с ребятишками из своего барака, а там ребятишек много, со всех концов поселка. Копаемся, в зале разговариваем, и вот чувашонок говорит: «Мама мой и много люди весной картошку сажал, лопата землю копал. Там хорош картошкым был, — по-русски все национальности еще только учились говорить, — мы детишкым вчер по ведра набрал картошкым. Там много люди по сборошному собирал, нет там больше, все собрали люди». На другой день мы, эти же ребятишки с нашего барака, и надумали, пойдемте и мы картошку по-сборошному собирать туда (это недалеко от плотины). И пошли. Перед нами черная земля. Так десятины три площадью, люди ходят по ней, дети нередко. Начали собирать, ползаем по земле, копаем руками землю. Я вспомнил, что у меня ножичек складной ржавый в кармане есть, еще весной в помойной яме нашел, и стал им ковырять землю, но картошка очень редко попадалась. Кто найдет —  кричит радостно: «Я нашел!», тут же вытирает ее руками и ест. Ковырялись мы долго, почти целый день. Уж солнышко повернуло на вечер. Начали зябнуть — наступала осень.  Наелись сырой картошки, которую давно уж не видели и не ели. Все набрали понемножку в сумочки. Большинство хоть и крупная, но резаная лопатой. Я насобирал больше всех, почти ведро, потому что я собирал и мелкую, которая чуть больше фасоленки.  Пришли домой, хвалимся матерям своим: «Мама, смотри, я картошку насобирал, вари». Мама поцеловала меня, погладила по голове и сказала: «Молодец, сынок, мой кормилец». И я был рад и горд в душе своей многострадальной.

Ходили мы, ребятишки, за картошкой почти неделю. Насобирали картошку про запас, не все одинаково, кто больше, кто меньше. Время собирания было у всех одинаковое.  Но почему же насобирали кто больше, кто меньше? Это зависело от каждого индивидуума отдельно. В ком была душевная или вернее сказать, приверженность с душой к работе относиться – он набрал больше, у кого этой душевности не было – тот меньше. Вот так, это вроде мелочь – ну что тут де такого серьезного, кто больше, кто меньше:«Это же мелочь», – некоторые рассуждают. А вот истинно если сказать, то эта «мелочь» подлежит особому осмыслению и на большую жизненную тему, особенно это касается крестьянского бытия. Крестьянин, который трудился, с душой относился ко всему своему хозяйству. Он, так сказать, болел душой обо всем своем крестьянской хозяйстве.

Давайте попроще, на примерах, чтобы понять суть дела души. Крестьянин со всей своей большой семьей находится на покосе. Косят, кто может, кто валки ворошит, чтобы быстрее сохло, но не пересохло. Скосили. На другой день утром, чуть свет, начинают в валки собирать. Пообедали, отдохнули с часик, после обеда начинают собирать в маленькие копешки. Делая это все, они не сводят глаз с неба. Ох, как бы на Бог дал управиться до дождя! На другой день начинают собирать маленькие копешки в большие копна. Кладут копна с душой, не абы как, а в случае дождя, чтобы вода не попадала внутрь, а стекала. А сами все поглядывают на небо и молят Бога: «Господи, помоги нам убрать». А душа все беспокойная, она там, где-то внутри его теребит и вроде бы говорит: «Хозяин, торопись, торопись!» Собрали в копна, все обошлось хорошо. Но душа опять не дает покоя хозяину, она как внутренний кнут какой-то, торопит и молвит: «Хозяин, торопись, свозить в стог уже пора». И хозяин опять торопится. Свозит в стог сено, старается не в жаркое время, чтобы самое ценное не осыпалось, а большинство утренними и вечерними зорям, если ночь лунная – и ночами. Крестьянин работает, свозит сено, а сам поглядывает на небо и молит Бога: «Помоги нам, Бог, довершить скирду». А в душе щебечет, опять не дает душа покоя, подсказывает: «Торопись, хозяин, торопись, немножко осталось». Соснет хозяин часика два-три в сутки и опять работает, а сам про себя моли Бога, чтобы окончилась работа благополучно. И вот работа подходит к завершению. вывершивается скирд с душой, по-хозяйски, середка хорошо утрамбовывается, детей туда подымают, чтобы они там бегали, утрамбовывая сено, а женщины кладут края так, чтобы был стек, как хаты кроят. И вот работа сделана до дела.  Семья достойного крестьянина молит Бога, благодарят за помощь и славят его. Вот так, только на одном примере, что такое душа и ее присутствие в человеке-крестьянине. Душа дает спокойствие хозяину-крестьянину только тогда, когда производящее дело, в данном случае сенокос, сделано до дела – это значит по-хозяйски.

Ходили, собирали картошку еще с неделю. Насобирал я ведра три в запас. Варили суп с картошкой каждый день. Мама говорит, да и я вижу – топка вся кончилась. «Ну где же ее взять, все пособирали», — я отвечаю. У нас там на работе был разговор, каждый жалился, не чем сварить, а одна женщина, татарочка, и говорит: «Моя малай торфа таскал, о-о-о, далек туда пятый поселка». У каждой семьи шел свой разговор, а мы, ребятишки, все прислушиваемся. Вот одна семья из украинцев и говорит – она была мамой двоих детей: «А у нас там в шерстобивки казали жінки, десь недалече сгий е. Вин горіть то тихо, тільки дає жару багато». Мамы сварили, поели все и легли в свои логова спать каждая семья. Утром мамы ушли на работу, а мы, дети, начали советоваться между собой куда идти за топкой. Одни говорили, пойдем за торфом, это в сторону пятого поселка, а кто ходил за щавелем туда, боялись туда идти, там разъезды, НКВД рыщут. И решили идти за гнием. Зашли в шерсточеску, расспросили у знающих это место, они нам указали в какую сторону идти и сказали приметы этого места. И мы пошли. Нас было шесть человек: четыре мальчика и две девочки. Перешли Ишим, воды в этом месте не было. Начали подниматься в гору. Гора была некрутая, поросшая кипчаком. И вот перед нами бывшее стойбище кочевников. Стены разрушенные какие-то, вокруг стен черный навоз или, вернее,перепревший навоз. Ходим, смотрим кругом, ничего не поймем. Слышим разговор детский. Подходят к нам четыре мальчика, два мордвина и два белоруса. В руках у них ломики полуметровые, с одного конца разбитые «лопаточкой». Они сразу начали ломиками отворачивать в стене этот самый гний, выбивать, отряхивать лишнюю землю и получалось вроде бы кизяка. Мы смотрели на них и учились. Когда они набрали, попросили у них ломики. И мы делали так же, но набрали меньше, по полмешка каждый – он тяжелый был, этот гний. Пошли домой. Перейдем немножко, садимся отдыхать. Сидим, разговариваем кто о чем. Рассказывает, прислушиваемся остальные к говору. Один из мордвинчиков говорит: «Мая папа делал эта лапатка, он (папа) кузня работат, наш много баракым сюда давно ходит, топкым еду варим». Отдохнем немножко, опять понесли. И так, пока до дома дошли, несколько раз отдыхали. Пришли, уставшие, шкурочка дрожит, так есть хочется. Когда этим гнием топили, он пламенем не горит, а тлеет, поэтому очень долго варится, но жару от него много.

Наступил сентябрь. Уже начались заморозки. Ночи стали прохладными, а топки в нашем бараке ни у кого не было. В нашем бараке были только женщины и дети, мужчин ни одного не было. Мамы наши, слышим, собравшись в какой-нибудь уголок барака, разговаривают. Одна, которая побойчее, говорит: «Милые бабоньки, не пойдем завтра на работу, пойдемте все к коменданту просить топки». На другой день пошли все к коменданту и нас, детей, с собой взяли. Идти нужно на комендантский ряд – там была комендатура. Подошли к дверям всем гомором, часовой нас не впускает, вовнутрь, говорит, не положено. Стоим снаружи около дверей, ждем. Ждем час, другой, третий, четвертый — уже сил нет стоять. Каждый дитя плачет, мама я есть хочу, каждый тащит свою маму за подол юбки, мама, пойдем домой. Уже и мамы наши начали, глядя на нас, негромко рыдать. Подходят двое военных с улицы к дверям, а часовой им говорит: «Скажите полковнику — что с этими заморышами делать?» — проходит час, а может два – часов ни у кого не было – глядим, один выходит военный и говорит: «Начальник занят своими делами, приема не будет сегодня». И мы потелепали домой не солоно хлебавши. Пришли домой, все расстроенные, в подавленном духе. Каждая семья разместилась по своим логовам. Детишки, прозябшие долгим нахождением на дворе, залезли под дерюжки, с головами накрылись и лежали, кто спал, а кто и не спал, слушал материнские крики и рыдания. В каждой семье голосили матери по своему самому близкому, самому родному – по умершим детям и родне близкой. Поводом тому было как полчаса назад невнимание, презрение и даже оскорбление – «заморыши» от начальства. И это подлило масла в огонь в их изнуренные сердца. Горькие слезы лились из глаз каждой матери, и каждая мама при этом причитала свое. Одна мама, украинка, причитала: «Мила малютка моя, Украина, так за щеж це ты на нас визлилася, чем же мы не угодни тебе? Все душеньки виддовалы тебе, обережалы тебя, охраняли тебя, кормили тебя чистым хлибцем совзмаковкой та ще и с приципкою масличною. Милы мои дитки» — мальчик справа сидел, а девочка слева, она их обняла и временно затихла в полузабытьи от сильных душевных потрясений и волнений. Девочка обняла ее за шею, вытирая слезы, уговаривала: «Мама, ну не плачь так гирши, маленькая моя мамочка». Тут подходили к ней другие мамы, которые еще не плакали или уже переплакали, вылили всю скорбь души своей горькими слезами, уговаривали украинку, махали около лица платками, дали испить водички ей и положили. Дети тоже легли. Укрыли их, чем было укрыть. И они притихли, но ненадолго. Особенно одна мама плакала. Они были из Самарской губернии. Было у нее семь детей, двое только осталось в живых. Она была с волевым, таким особым характером, умно говорила, немногословя, видать хозяйственная была. Она в горьких слезах причитала, называя по именам своих умерших детей: «Милые мои, ангелы милые, мои детки, готовьте и для нас там местечко. Наверное, скоро мы к вам придем, милые мои детки. Как я вас берегла, оберегала, сымала с вас мокрые пеленки и сушила их на груди своей, чтобы вы лежали сухонькие, и не уберегла. Давала вам свою порцию хлеба, но вы уже не брали ее. Смахивала рукой с вас снежную пыль, но вы уже не жаловались, что вам холодно, милые мои детки, ангелы мои, — а сама вся трясется от рыданий. Подходят другие мамы, уговаривают ее успокоиться. Минуты две пройдут, опять начинала приговаривать и рыдать и продолжала. —  Сидела около вас, а вы глядели на меня так пристально своими неморгающими почти глазенками и ни словца не молвили мне. Бывало вы скажете, мама, нам холодно, или, мама, исть, я вас одену, дам исть, а сейчас вы ничего не просите и умерли, ничего не сказавши мне, мол мама, прощай. И дорогие мои детки, ангелы мои, пусть сыра земля будет вам пухом, – и уж никаким уговорам не подчиняется и не реагирует, продолжает все усерднее причитать, – милые мои ангелы, прилетите к нам, посмотрите на нас, в каком мы положении находимся. Заходит зима, а у нас ни поленца дров. Разыщите своего папочку, где он есть и скажите ему, чтоб он нам помог, – но папочка был на железной дороге, которую тянули от станции Осакаровка до Караганды. Говорил народ, что там на каждой шпале был труп. Много мужчин там погибло. У этой мамочки остались два мальчика, они обняли плачущую маму и уговаривают ее, но она продолжала приговаривать, изливая всю горечь души своей многострадальной. – Дорогие мои сыночки, и за какие такие преступления нас мучают, мы же никому зла не делали, мы же достойные были крестьяне, с нами зла не было, а только один Бог. А эти жалкие несчастные интеллигентики уничтожают нас, достойных крестьян». В крестьянском понятии, интеллигентики, само это слово будоражило в умах такое непонятное, еще в квасах находящееся. Это слово – интеллигентики – что по предчувствии самого что-то страшное оно выражало. Крестьяне только в умах своих отчуждались и страшились даже произносить это слово – интеллигент. Это слово находилось в голове каждого как в скорлупе не пробившегося еще птенца.

Годы созидания

Несмотря на пережитые тяготы, жизнь шла своим чередом и, как говориться, живой думает о живом. Стройка продолжалась. Строили плотины, шоссейные дороги, плантации для выращивания овощей, здания цехов и производств и многое другое. Землю копали лопатами, в последующие годы появились быки, лошади, а потом и тракторы.

В 1937 году такой уродился урожай отличный! Люди досыта начали наедаться.

Строились и запускались цеха, открылись в близлежащих поселках мебельный, музыкальный, сетевязальный и многие другие. В 1933 году я поступил в цех по изготовлению музыкальных инструментов, проработал там до 1939 года и нас перевели на строительство Карагандинской ГЭС. Началась война, но нас на фронт не брали до зимы, так как ГЭС была срочной пусковой стройкой.

Зимой 1942 года после запуска станции меня забрали в армию и попал я под Сталинград вблизи хутора Верхне-Кумского, где решалась судьба Сталинграда, а может и всей страны. Постоянные взрывы снарядов и свист пуль, лязганье железа (танки, пушки и др.) при сорокаградусном морозе в ботинках и шинели с небольшими ночными перерывами. При всем этом строжайшая дисциплина.

У нас во взводе оказался девятнадцатилетний парень родом из этого самого хутора, недалеко от которого мы держали оборону. В нем же жили его близкие родственники, куда частенько он ходил ночевать, но рано утром возвращался. В одну из ночей по какой-то причине была проведена проверка наличия личного состава, которая выявила его отсутствие. На следующее утро при построении был озвучен приказ, за данное нарушение – расстрел. Его увели часовые и больше мы его не видели.

Были пиковые моменты, когда немецкие войска оказывали давление и днем и ночью несколько суток подряд. Но все же задача была выполнена, не было допущено соединение войск Манштейна с окруженным в Сталинграде войском Паульса. На четвертые сутки меня сильно контузило при налете немецкой авиации, сбрасывавшей тяжелые бомбы. Тряслась голова, руки и ноги дрожали, а из носа непрерывно текла жидкая сукровица. Вот в таком состоянии я и попал в плен и находился в лагере для военнопленных на станции Ремонтная в лазарете, это длинный сарай из плетней и досок с двухъярусными нарами внутри и одной печкой-бочкой в непрекращающийся сорокаградусный мороз. Вышел из лазарета, когда наши освободили. Я представлял из себя скелет, в некоторых местах тела, а особенно на груди образовались раны от грызущих сплошных вшей, даже кое-где были видны кости.

Когда выздоровел от контузии, прошел комиссию и был признан годным к нестроевой службе. Угодил в рабочий саперный батальон. Строили оборонительные позиции, мосты, переправы, дороги, разминировали и минировали там, где было надо, вообще все делали, что приказывало командование.

Было тоже трудно, работали на износ, а кормили на измор! Шестьсот граммов некачественного хлеба и два раза в день горячей похлебки, иногда в ней попадалось несколько крупинок, но в большинстве – мутная водичка.  Вот так дослужил до окончания войны.

Демобилизовался я в 1946 году, в конце ноября. Мечта моя была вернуться на свою родину, вернуться в родительский дом и трудиться.  Но увы, мечта моя не сбылась. Пришел я в свою родную станицу и не узнал ее. Передо мной предстал небольшой запущенный хуторок с редкими избами да пустырями. С трудом нашел свое родное пепелище, в нем никаких признаков жизни, ни сараев, ни хлевов, ни конюшен, амбаров не было и дома тоже не было, будто здесь никто и никогда не жил. А когда-то ведь было мое родное имение и хозяйство. Вспомнил про сады, может мои сады уцелели. Подхожу к грушевому саду в 36 корней крупных и вкусных дуль и груш (бывало возами на бычках возили, запаривали в русских печах и сушили) – ни одного дерева не осталось выше человека, бурьян да лопух растет. Вспомнил, что на повороте дороги был вишневый сад, тоже ни одного дерева не осталось. Пошел на старый сад – так мы его когда-то называли – там тоже пустырь.  Пошел на гумно, где на горе был в 1925 году посажен молодой вишневый сад и уже плодоносил – там тоже пусто. С гумна пошел на речку Бузулук, где в детстве нас, ребятишек, взрослые заставляли купать лошадей, быков (ухватившись за хвост быка, плывешь с ним на другой берег, даешь передохнуть, заворачиваешь их обратно). Речка была богата разной рыбой, даже сомы восьмиметровые водились. Воды была чистая, дно песчаное. Подошел к своему милому Бузулуку и не верю своим глазам – передо мной стоит сплошной камыш, а внизу протока, воды в ней по щиколотку, если хорошо разбежаться, то перепрыгнуть можно. Постоял возле своей милой речки и пошел лугом опять к своему пепелищу, родной земле, чтобы проститься с ней и подумать о будущей моей жизни и немного порассуждать об увиденном.

Из всего этого возник естественный вопрос: кому и для чего потребовались такие изменения, уничтожение такого количества безвинных людей? Ведь все уничтоженное создавалось трудом, прилежным, терпеливым, большим трудом тех, кого они изгнали от себя в отдаленные края. Но зачем же уничтожать ими созданное благо?! Зачем же все это разорили, растащили, пожгли и уничтожили, не думая, что это же им бы в будущем пригодилось и было бы подспорьем в дальнейшей жизни нашей страны и для блага народа, сытной спокойной жизни. Они – это лукавые хитрецы, приспособившиеся к власти и занявшие отдельные должности во власти, возомнивших себя выше Бога и отвергшие его. Это те, которые потеряли веру в Бога и в себя, которые остались один на один сами с собой, но только уже без рассудка – этого главного жизненного путеводителя. Вот с этого-то и началось все зло и ненависть и все к этому приложенное. Бог давал человеку предел через грех, то-то делать нельзя – это вредно, пагубно, приведет к плохим последствиям, это понимать нужно как безбожная поступь человека. Раз он, человек, отверг веру в Бога, значит всякому действию уже без рассудка, де все можно без предела делать. Вот это и привело во искушение – это значит, что они делали сами не зная что.  В этой запутанной ситуации и развивалось с быстротой зло и ненависть. Вот к чему привело отрицание веры в Бога!

В настоящее время вера в Бога разрешена, хотя, на мой взгляд, очень осторожно, очень вяло она восстанавливается. Нужно этому предать первостепенное значение, предать массовости, передавать больше богослужений по телеканалам и т.д. От этого очистятся как от сажи народные сердца, отмякнут души народа, проявится в народе пробуждение к добру – как оно сейчас необходимо и вовремя!  Появится в народе уверенность в себе и охота к созиданию.

Достойные крестьяне

Крестьяне были просты. Вот в простоте то и была их жизненная сила, а еще короче можно сказать, крестьянское достойное – это и есть сама жизнь. И они, достойные крестьяне несли жизнь на своих плечах и питали ее. Ведь все мы, простые смертные, едим три раза в день и большинство не задумываются, откуда же это берется, что мы едим, кто же эту еду выращивает и дает нам есть и, главное, досыта есть. Достойный крестьянин сам ел досыта и давал есть досыта и другим. И в этом была его достойная гордость. А раз она достойна была его, эта гордость, он нес ее степенно, на протяжении всей своей крестьянской жизни. Не возвышаясь, не задаваясь, не бил локтями – ему, достойному крестьянину, было это не присуще, в голове и душе его этого не было, у него было стремление одно – как бы больше снять урожая, умножить скот, приобрести веялку, плуг и т.д. Вернее сказать, понемногу богатеть по своей силе, возможности. У него ничего не пропадало, все выращенное совершало жизненный круговорот – в желудок, а из желудка опять в землю. Хорошее – человеку, похуже – скоту, но ничего не гнило, это было не в крестьянской натуре. Крестьянин шел в ногу с природой, выкашивал все, и луга, и балки, и всякие неудоби, берега озер и рек, и все шло в пользу дела. Крестьянин сеял, сажал все. Он этого не хотел понимать – выгодно или не выгодно, он знал – это нужно! Ухаживал за лесом: санитарные прорубки, удаление сорняка, прореживание; соблюдал чистоту в лесу. Одним словом, до всего у него дела доходили по-хозяйски. Случится неурожайный год – они тогда были – крестьянин достойный десятигодичный запас и сохранял его с достоинством и без ущерба, и скот не голодал. Скот – это была семья в семье достойного крестьянина. Он кормил скот умело. Выпускал весной на волю – скот бегал, взбрыкивал, прыгал, играючи, а достойный крестьянин смотрел, смеялся и тоже радовался вместе со своим скотом. Выбрал, подбирал, ах вон тот лысенький и вот этот лысенький, спаровать надо года через три, хорошая будет пара бычков, все десятинки две подпашу землицы. Все работы достойный крестьянин производил с благословением Божьим: «Господи, помоги мне, дай силы и терпения и не вводи меня во искушение, да избави меня от лукавого», — молясь, просил он Бога. И детей своих этому учил. Учил он детей своих с малых лет как вести хозяйство достойного крестьянина, делая сам какую-нибудь работу. Он показывал и рассказывал детям, вот так нужно делать, так, мол, будет лучше и прочнее. Если на посеве происходила работа, то он говорил своим ребятишкам: «Вот в эту землю нужно сеять такую-то культуру, она эту землю любит, и вот в такое-то время нужно сеять, чтобы не передержать землю». Если на сенокосе производилась работа, он рассказывал детям, что косить нужно вставать пораньше, по росе косить легче, коса не загрязняется, да и трава будет питательней для скота.Валки нужно переворачивать, чтобы не осыпался листочек и цветочек, тогда сено будет душистое и поедаться будет аппетитнее скотом, и коровка будет давать больше молока питательного и душистого. Прежде чем убирать хлеб, он ездит на лошадке смотреть, пошел ли хлеб, созрело ли зерно, и берет с собой ребятишек. Им и весело прокатиться и интересно узнать секрет этот, когда зерно считать созревшим. Объезжая свои поля, он дает управлять лошадью ребятишкам, а сам наблюдает и подсказывает, где рысью, где шажком нужно ехать. Подъезжая к другому хлебному полю, распрягает коня, привязывает к повозке, скашивает немного травы, и конь ест и отдыхает. А сам, а за ним и дети или один из детей идут, и сам дедушка смотрит во все стороны – одинаков ли цвет поля. То в одном конце сорвет колосок, то в другом, и сам, разминая колосок ладонью, продувает мякинку и смотрит зерна, а потом раскусывает каждую зернышку и смотрит.

Дедушка, а что ты все смотришь зернышки?

— Вот смотри, внучек, вон видишь беленькое в зернышке – это мука, это уже спелое зерно. Из спелого зерна, когда его размелешь на мельнице, бабушка испечет хлеб из этой муки, хлеб будет душыстый, питательный, сильный будет хлеб. Его с аппетитом будет хотеться есть без всего, даже никакой похлебки не надо. Укусишь такой хлеб вроде бы немножко, а разжуешь – полный пот будет. Раз такой хлеб естся в аппетит, то он хорошо усваивается желудком и перерабатывается. С такого хлебца ты, внучек, бегать на хворостинке-коне будешь быстро и припрыгивать. Вот учись, внучек, ты один у нас кормилец. Будешь вести правильно хозяйство, когда выратешь, ко всему относиться с душой, бережливостью, трудолюбием. Тогда ты будешь настоящим достойным крестьянином. Пойдем, внучек, запрягать лошадку и поедем домой, завтра нужно собираться убирать урожай, отбивать косы, горбули к косам прилаживать, чтобы колосок не терялся за косой, а ложился в рядок, бочку нужно вымыть, подбить обручи в ней, наколоть льда в нее, налить из колодца воды. Бабы насобирали откидного цельного молока, будем попивать в такую жару холодненький прянок.

-Дедушка, и я поеду убирать с вами.

-Возьмем и тебя, внучек, возьмем, как же не взять, ты – казак, а казак должен быть в поле.

Вот едем рысцой и разговариваем, я спрашиваю у дедушки, дедушка мне отвечает, поясняет.

— Дедушка, а что Буланка головой машет?

— Она сыта, мы же ей травы накосили, и она все поела, у нее середка полна, вот и краешки играют. К живности нужно с вниманием, с жалостью нужно относиться, она же наш семьянин и помощник. Как говорится у нас – казак на быка, а бык на казака работают и оба довольные остаются. Скотина такая же, как мы, дышит, ест, пьет. Скотинка любит свободу, большой выгул. Она рассыпится по всему пастбищу, друг от друга далеко, выбирает, какую травку ей хочется съесть. Скотина скученности не любит, это для нее как тюрьма для человека.

— Дедушка, а как же она не помирает, она же одну травку ест?

— Пойми, внучек, травка – это скотинин хлеб. Скотский желудок другой, особый от человеческого. Хлебом кормить если скотину, будет вредно для скотского желудка. Господь Бог распределил все умно так в мире своем, что у каждого населяющего этот мир существа есть своя пища и жизненное предназначение. Человек в этом Божьем мире, как бы сказать, вроде бы священный царь, глава, в которой есть рассудок, является. Человек разговаривает, поэтому у него есть общение между людьми. Человек верует в Бога, потому что у него есть рассудок.

—  Дедушка, а почему коровка не разговаривает?

— Как же, внучек, не разговаривает? Разговаривает и корова. Вот когда ты подгоняешь корову к своему дому, а она му-му-му кричит – это она разговаривает, только по-своему, по-коровьи. Этими возгласами ее, если перевести на язык человека, она говорит, мол, хозяйка, готовься к дойке, я принесла вам парного душистого жирного молока полное вымя, скорее дои меня. Вот так то, внучек.

— Дедушка, а вы, когда посылаете меня встречать скотину, то говорите: «Не гони коров рысью, не бей хворостиной».

— Да потому, внучек, что корова молоко собирает в своем вымени дополна и поэтому она идет ровно, степенно, чтобы не уронить хоть капельку молочка наземь. А будешь гнать рысью, вымя будет качаться туда-сюда и молоко брызгаться будет из вымени, молочка в вымени останется мало. А бить скотинку нельзя, ее нужно жалеть и тогда, и она будет послушна хозяину.

— Деда, а меня Буланка слушается. Я крикну ей, и она бежит ко мне.

— Вот и молодец, вот и продолжай так делать и поступать, оно тебе в жизни пригодится.

Вот так, едем с дедушкой, разговариваем. «Заедем, — дедушка говорит, — на свою бахчу, вон уже видны бахчи».  Лошадь разнуздали, положили ей травы, она начала есть, а мы пошли на бахчу. Смотрим, а арбузов этих как-будто кто накопал откуда-то сюда. Всякие – и крупные, и мелкие, и еще опупята. Ходим, а дедушка по арбузу щелчком легонько бьет и говорит: «Вот этот сорвем и съедим, он должен быть спелым». Только ножик воткнул в арбуз, а он тррр-тррр —  лопнул. Дедушка разрезал ломтями весь арбуз, и он развалился. Едим с аппетитом, а он сладкий, сочный, душистый и по нему какие-то беленькие пузыречки вроде бы с сахаром. Я хотел бросить арбузную корку, а дедушка говорит:

— Не бросай, мы их порежем потом и отдадим Буланке. Это же добро все съедобное, получше — нам, похуже — животным, ничего не должно пропадать выращенное бесследно. Это не в нашем обычае

— Дедушка, а за что ты бил арбуз щелчком?

— Этим узнавал спелый ли он. Вот смотри внимательно наверх срезанного арбуза. Вот это – подцепочка, почти сухая у каждого арбуза. И вот видишь, он красный и сладкий. И у спелого арбуза звук особый. Это ты еще мал, чтобы по звуку узнать арбуз, к этому нужно еще быть и музыкальным.

Сидим, едим уж второй арбуз.

— Дедушка, вон, вон, вон (указываю по разным сторонам от нашей бахчи) там арбузов не видать что-то, она трава растет.

— Есть и там арбузы, внучек, они не ухожены, такие арбузы невкусные, потому что они, наверное, только один раз прополоты, лень обуяла владельцев этой бахчи, да бездушие, да мнимая возвышенность их натур безжалостных.

— Дед, а на нашей бахче нет травы, только изредка кустистая бзника – паслен.

— А что, ты наверное забыл? И ты же с нами полол, твоя легонькая мотыжка цела, на подлавке лежит, пригодится на другой год.

— А, дедушка, вспомнил! Полем бывает, а бабушка говорит: «Оставляйте только одну бзнику, да кое-где подсолнуха падальцу, да не загущайте, глубже рыхлите землю, чтобы последующие прополки были легче».

Дедушка поясняет:

— Вправду бабушка говорила, ведь мы свою бахчу шесть раз пололи. Бывало полем, а ты чуть ли не с криком – ну бабушка, тут же травы нет, а мы полем, вон, вон, вон у этих трава и они и то не полют. Арбузылюбят, чтобы земля под ними была рыхлая, пушистая, паровая. А бзнику оставляют по бахче с   такой целью, чтобы, когда уплетни расплетаются, они усиками своими цеплялись за бзнику и держались за нее – у нее корень массивный, крепко она врастается в землю. Когда случится ураганный ветер, то всю бахчу не будоражит, не переворачивает уплетни в кучу и не отрывает завязь. Да и бзника нужна в хозяйстве, она хорошее подспорье к остальным харчам, она полезная для организма, в ней много красильных полезных веществ, ее и прямо с веточки можно кушать, она сладкая чуть с кислинкой, из нее бабы и вареники и пирожки пекут, и впрок на зиму сушат на солнышке. Внучек, все надо. И все дары нашей милой природы должны использоваться в пользу самой жизни на земле. Ну, внучек, наелись арбузов, аж до пузо трещит. Сейчас мелко порежу шкурки и на мешок высыплю Буланке, пусть и она поест арбузика, а мы пойдем собирать арбузы, нужно домой отвезти, да и с собой в поле взять.

Дедушка выбирает, какие спелые, а я таскаю по одному арбузу на повозку и осторожно кладу.

— Дедушка, уж почти полная повозка.

— Ну, хватит, поедем теперь вон на тот конец, дынь еще положим.

Запряг дедушка Буланку. Она все поела корки. Поехали на другой конец. Подъезжаем, а дынь желтых много виднеется на бахче.

— Завтра, — говорит дедушка, — нужно послать баб, чтобы они оборвали. Какие хорошие – на базар, похуже – себе, а плохие – свиньям.

Сорвали одну дыню, съели, она крутая, сладкая – скороспелка. Дынь было много сортов у нас: и ранние, и поздние – осенние. Дедушка рвет дыни, а я таскаю на повозку и ложу. Нарвали несколько дынь и поехали домой, сев на передник повозки. Едим уже не рысцой, а шажком.

— Дедушка, погоняй!

— Нет, внучек, нельзя, мы же везем арбузы, они при тряске отобьются и будут невкусные, да и полопаться могут. С этим продуктом нельзя шибко поступать.

— Дедушка, а зачем самые хорошие дыни, Вы сказали, на базар повезем? А что, сам будем есть плохие?

— Да нет, внучек, я тебе поясню. Дыни все хорошие, но на базар отбирает любой достойный крестьянин самые лучшие, покрупнее, не отбитые, чтобы быстрее продать, не стоять на базаре долго. Для крестьянина время – это золото. Его ждет там в поле работа. Хорошие дыни быстро разберут, а если все подряд дыни продавать, то долго будут копаться и привезет назад. А надо денег. Вот, видишь, колесо одно шатается туда-сюда, значит все, отъездилась, нужно новее купить. Дуга, видишь, старая, нужно новую купить, а то и подойдет время и под озимь пахать.Так что деньги у крестьянина достойного сразу же превращаются в капитал, не залеживаются. Мы же, внучек, достойные крестьяне, мы производим продукцию не ради денег. Деньги – это зло. Они – деньги – не живые, но беспощадные. Деньги могут втянуть человека в лукавый соблазн. Если предаться деньгам и жить ради денег, могут легко к алчности привести, деньги могут сделать сразу богатым и могут сделать сразу нищим. Деньги носят в карманах, а капитал – достояние, его не положишь в карман, он занимает какое-то пространство в общем пространстве всего белого света. Деньги имеют такую силу притяжения к себе тех людишек, которые склонны к легкой наживе, и других, которые утратили человеческое достоинство. Они на все подлости идут ради денег, они до того доходят, что становятся искариотами, а это один шаг до искушения. Эти людишки — воры, жулики, карманники, аферисты, мошенники, плуты, конокрады и т.д. — недееспособные. Они презирают производительный труд, потому что они все лодыри. У них нет ни жалости, ни совести, мол, крестьянин достойный, смотри, трудится, в страдную пору даже день и ночь, а мы не работаем, а едим его же продукцию, пусть де он – дурак – работает и нам будет, чем поживиться от него.

Вот едем потихонечку, а дедушка мне все рассказывает:

— Вот давеча я сказал, мол, пошлю баб на базар продавать дыни и арбузы. Я долгую жизнь прожил достойно в своей крестьянской среде, много опытов и наблюдений из нее извлек. И, вот, из всего многого я возьму для пояснения самое-самое маленькое, мизерное, попросту сказать мелочь. Вот скажешь бабам: «Завтра на базар повезете то-то и то-то продавать», у них, у баб, проявляется сразу охота к этому и к какой-то скрытый азарт, и они с радостью едут продавать. Азарт этот – подержать деньги в своих руках. На это время, пока они продают, они замыкаются у себя внутри – и совесть, и жалость, и, главное, женственность. О, не приведи Господь худшего. Лучше бы бабы оставались бабами, иначе сокрушат.

Едем помаленьку с дедушкой, дедушка все говорит:

— Вот, внучек, что тебе я рассказал о деньгах и о другом – не мни. А вырастешь, будь достойным крестьянином, не опорочь дедушкиных достоинств.

— Дедушка, а вон быки воз везут с чем-то, выезжают на нашу дорогу с другой дороги.

— Это, внучек, с того края станицы. По бычка угадываю этого гордеца. Он возомнил о себе, мол, я много знаю, а каждый год с Рождества, на его базу корова ревет, есть просит, да и бычки видишь какие худые. Он везет уж на гумно хлеб, скошенную пшеницу. Встань-ка, внучек, выдерни два колоска из воза.

Я быстро вскочил, выдернул два колосочка и сел опять к дедушке.

— На вожжи, управляй, но не гони, а я обмолочу в ладони эти колосочки. Останови Буланку, пусть воз выедет по боковой дороге, свернет и едет дальше.

Дедушка продул мякину, раскусил зернышки и говорит мне:

— Вот, смотри в раскусанное зернышко. Тут нет муки, вон только в середочке зерна завязалось, а краешки еще темноватые, видишь?

— Вижу – я отвечаю.

— Вот этот гордец скосил свою пшеницу в стадии восковой спелости. Он окинул поле взором, а, дескать, желтое все поле, косить можно. А к самому колоску не прикоснулся. Такую пшеницу, скошенную опасно и в стожок класть. Она может легко подернуться на глаз незаметной плесенью и сморщится зерно. Хлеб из такой пшеницы будет невкусный и непитательный, да и солома поедаться скотом будет неохотно, без аппетита. Вот в этом гордеце, возомнившем в себе гордость, не будет спориться ничего в хозяйстве его, он формалист.

— Дедушка, а что такое – формалист?

— Как тебе объяснить попроще? Да и сам я в сомнении, начали вводить слова какие-то иностранные, не определишь их суть, мысли и логику. Но это слово «формалист» вроде бы корень у ней русский – форма. Давай рассудим по-крестьянски, по-простому. Представим перед собой вот эти неспелые зернышки и положим рядом арбуз с той заросшей бахчи.Внимательно посмотрим на них. Да, перед нами лежит арбуз, ведь не скажешь, что это не арбуз – арбуз, форма арбуза, но ненастоящий. Вот в наш арбуз, который у нас на повозке лежит, только ножик втыкаешь, он лопается. А вот этот арбуз – форма, в него нож втыкаешь, а он не лопается! А почему? Да потому, что владелец этой бахчи отнесся без души, без усердия, без жалости, дескать посадил я, а оно растение, пусть растет. Да, растение выросло, но неполноценное, невкусные на нем арбузы. Владелец поленился, изнежил себя ленью, прополоть шесть раз у него не хватило терпения. Не доделал он свое дело – вот это и есть формализм. Так же и с зернами недоспевшими – формальным. Так и сам владелец есть формалист. Так в каждой сфере человеческой деятельности происходит. Сшил сапожник сапоги или портной – костюм или брюки плохо, не вложил в них должного усердия и труда, не доделал вещь – значит она некачественная, а только форма – формальность. У него не хватило терпения сделать вещь качественной. У таких «мастеров» не берут, не покупают и не отдают им на пошив и другие люди. И они беднеют. Вот до чего может довести формализм. В крестьянстве, внучек, не уживается формализм. Достойный крестьянин все делает до дела, каждое дело до конца доводит, этим у него все спорится, и он богатеет, он стоит на ногах твердо, уверенно, его душа спокойна. Живность его сытая, ест вдоволь, ухожена. Семья ест сильный хлеб и сильные все остальные продукты. А вот этот крестьянин (указывает рукой на воз, идущий впереди) ведь не скажешь, что не крестьянин, но дела свои исполняет формально и ведет свое хозяйство плохо, еле-еле обеспечивая себя. И хлеб у него несильный и все продукты некачественные. Этому виноват он сам, потому что он работать ленится, и становится бедным, а потом и совсем босяком. Взялся за гуж, так будь дюж – так гласит крестьянская присказка. Этот гуж – вожжи нужно все время держать умеренно натянутым и не отпускать.

Подъезжаем к ржаному полю, которое справа от дороги расположено, я спрашиваю:

— Дедушка, а что это там сложено, на копны не похоже? Мы только собираемся косить, а они уже скосили и сложили?

— Это, внучек, скошена рожь, она вперед пшенички поспевает, потому что ее под зиму сеют, а пшеничку весной.

— Дедушка, а как же, вся травка под зиму засыхает, а рожь стоит зеленая, почему так?

— Вот слушай, внучек, внимательно. Молодец ты у нас, умница! Обо всем твой детский ум хочет знать, обо всем хочешь знать только истину – это хорошая примета! Будешь ты достойным крестьянином, продолжателем наших предков, достойно трудившихся на этих же полях. Ведь, когда и я был еще мал, тоже спрашивал у своего дедушки как чего, да почему. И дедушка мне все наставлял, пояснял, чтобы вырабатывался с детства навык к крестьянскому бытию. Вот начали сейчас появляться какие-то книжки какой-то науки, совершенно достойному крестьянину непонятные, запутано, слово за слово, а истины нет. Может в других отраслях она и нужна будет, но в крестьянстве нет. В крестьянстве нет никаких наук, а только навык передавался по наследству. Этот навык и в каждом поколении усовершенствовался, все лучше и лучше. Кстати ты, внучек, задал вопрос о рже, это дает повод понятия навыка. Вот у нас на Дону этот навык проявлялся так. Под рожь каждый достойный крестьянин пахал клин земли глубокой осенью отдельным плугом под будущий пар. Рожь сеяли только по парам. Весной, как только земля подойдет к боронованию, ее начинают бороновать, через отдельный малый промежуток времени еще раз боронуют – и так несколько раз за лето боронуют, чтобы по парам этим не росла трава. Ведь растение испаряет влагу из почвы. А вот чтобы эту влагу сохранить все пары держат черными.

— Дедушка, а для чего черными?

— Вот для чего – черная земля быстро нагревается от лучей солнца, разумеется земля испарялась, без этого нельзя обойтись, и лопается при испарении, а вот чтобы этого лопанья земли не происходило, ее, эту землю, и бороновали. Земля под бороной перемещалась и засыпала эти трещины. Двойная выгода: и трава не растет, и не испаряется глубинная влага земли. И за лето накопится по парам толстый глубокий слой влажной земли и долго держится в ней тепло. Не знаю, как в других краях России сеяли, это зависит еще и от климатических условий краев. А у нас привыкли сеять рожь от вторых спасов (19 августа, когда разговляются яблоками), до 1-2 сентября и не вперед и не назад, а вот определенный отрезок времени дан, и чтобы крестьянин успел посеять рожь в это время и только в это время.Не смотря на состояние земли, влажная она или сухая – все равно сеяли свежими, уж намолоченными сменами. Уложившись в этот срок посеять, в душе крестьянина наставал покой и удовлетворенность. Он не болел душой, что угодило так в этом году посеять в сухую землю. Из своих навыков он с уверенностью знал, что рожь вырастет и даст хороший урожай. И вот почему. Посеяли мы, например, в сухую землю, тут немножко разница во всходах на четыре-пять дней позже, чем во влажную. Все равно рожь всходит. Глубинная влага помогает ей расти и питаться. Она к глубокой осени хорошо уж окустится, корни глубоко врастут в землю и она, вступая в зиму, достигает, иной год с дождливой осенью, 20-30 сантиметров высотой. Теперь уж она не боится никакой зимы. Бывало, иной год случится долгая осень, земля уж хорошо промерзнет. Тогда каждый выгоняет свой скот на участок пастись по ржице. Не помню случаев, чтобы весной рожь подсеивали или пересеивали. На ухоженных парах и в этот срок посеянная рожь всегда родилась высокая, с большим налитым колосом и крупными мучнистыми зернами. А зеленая она остается в зиму. У ржи, наверное, такое свойство, да еще помогает глубинный прогрев солнцем земли к перезимовке и к зелени. Вот тут – навык! Никто крестьянину не указывал, не приказывал. Он был сам себе голова и знал свое дело крестьянское крепко и давно, с давним навыком.

Мы едем, и дедушка говорит:

— Натяни вожжи, останови Буланку.

Остановились и подошли к крайней копне – скресцу.

— Вот, обрати внимание, внучек, как сложена рожь по-хозяйски. Смотри, кругом нигде колосков не видать, колоски все в середине скресца, а снаружи только солома торчит. Этот человек – хороший хозяин, богатый. Он бережет колос, чтоб не подмок от дождей, а солома немножко подмокнет – это ничего. Ржаной соломой хороший хозяин скотину не кормит, она идет на хозяйственные нужды — подкрыть сараи, подстройки или хату. Ржаная солома длинная, она подходит для крытья.

Дедушка вернул один колосок, и мы пошли на повозку, сели. Дедушка передал мне вожжи. Мы тронули Буланку и поехали. Раскусив ржаное зерно, он показывает мне:

— Смотри, внучек, вся середка белая, вот только тоненькая корочка по краешкам – это будут отрубя, когда размелешь. Это достойный крестьянин будет есть сильных хлеб, в два раза сильнее ржаной хлеб и душистее, и питательнее, чем пшеничный. Во время страды крестьянин достойный употребляет с остальной пищей только ржаной хлеб – он очень хорошо переваривается в желудке. И когда выходит лишний газ – хоть нос затыкай – это первый признак присутствия полного здоровья в человеке. Вроде бы сила силу порождает. Натертый хлеб, да испеченный в русской печке – это есть и сам священный хлеб, и питание через человека всей жизни.

Спускаемся с горки, дедушка держит вожжи, натягивая. Спустились и приехали домой. Уж темнело. Бабы сложили арбузы на погребец в солому, чтоб они были холодненькие – холодные арбузы вкуснее, и пошли в хату, ужинать. И после трудового дня заснули крепким сном всей семьей. Утром рано, чуть свет, бабы встали коров доить, потом прогонять в стадо коров и овец, а потом молоко цедить. Кто печь топить, есть варить, а дедушка со мной по мужским делам занялись.  Я на посылках, а он основную работу делает. Дедушка начал отбивать косы, а я поддерживал ему.

— Учись, внучек, как отбивать косы. Вот первый отбой, по косе пройдешь, а потом опять сначала начинаешь до конца — это второй отбой, а потом опять начинаешь с начала до конца – это третий отбой. Начинаешь первый отбой подальше от лезвия косы, второй отбой – поближе к лезвию, а в третий отбой отбиваешь уже само лезвие. Отбивка оттягивает лезвие, оно становится тонким и легко поддается бруску.

— А, дедушка, зачем три раза отбивать? А что, если сразу?

— Сейчас я тебе растолкую. Вот небольшой отбой на козлу. На котором сидишь верхом. Если положить косу сначала конца косы на отбой и будешь бить молотком по косе и отбивать сразу до тонкости лезвия, а потом передвинуть и второе звено до тонкости отбивать и таким образом по всей косе пройти позвенно, то косу испортишь, ее поведет – вилюшками сделается вся коса, косить такой косой нельзя. А коса прямая должна быть, вот смотри…

— Да, дедушка, лезвие у косы прямое.

Вот так.

Подготовлен к печати материал с небольшой редакцией, мною Иевлевым Александром Ивановичем, проживающим в городе Темиртау Республики Казахстан. Данные воспоминания были написаны моим дядей, Яиковым Василием Ефимовичем, именно так как видел их он.