Один день в хосписе

Маргарите было 29. Рак шейки матки. Из родных — только шестилетний сын. Он остался в Балхаше. Она пролежала в хосписе четыре месяца. Пока могла вставать — рисовала на стене над кроватью утят из диснеевских мультфильмов. Просыпалась по утрам под морфием: «Где я? Ой, бабушки, ой, больница! Значит, еще жива». Звонила сыну на сотку, спрашивала, как дела. Он знал, что мама болеет, но думал, что она скоро выздоровеет и приедет домой. На Новый год попросила у медсестер: «Принесите мне красивое платье». Надела платье, накрутила волосы на бигуди, накрасила глаза. Когда ее не стало, врачи позвонили ее бывшему гражданскому мужу: «Может, сын вырастет и захочет найти место, где она похоронена». Через пять минут сын перезвонил на мамин мобильный. Трубку взяла заместитель главврача. В трубке плач: «Я вырасту, приеду и вас всех убью!».

После смерти Маргариты все отделение долго не могло прийти в себя. «Нельзя привязываться к больным. Они уходят». Именно «уходят»: «умирают, смерть» — на эти слова здесь табу. «Нельзя все пропускать через себя. Это не нужно ни тебе, ни больным. Так тебя надолго не хватит», — говорит Гульмайра Кенжебаева. Эту фразу зам. главного врача повторяет всем новеньким санитаркам и медсестрам. Будешь близко переживать каждую смерть — сойдешь с ума. Это не равнодушие. Это они так выживают.

Хоспис в Караганде — единственный на область. Хоспис — это 20 коек при Больнице сестринского ухода Общества Красного Полумесяца. Длинный одноэтажный барак в частном секторе — бывший детсад «Звоночек Октября». Больница сестринского ухода открылась здесь в 1992 году, хоспис переехал в это здание в 2005. Дорога к хоспису — ухаб на ухабе. В ямы кто-то зачем-то насыпал ранетки. Они гниют и источают сладко-горький запах.

«Я СЕЙЧАС В ШКОЛУ НЕ ХОЖУ»

Длинный коридор. Два светлых пятна — посты медсестер. Первый пост относится к отделению сестринского ухода, второй — к хоспису. Рядом с первым рядком сидят четыре аккуратные старушки. Как у подъезда на лавочке. Головы повязаны платочками, глаза под платками любопытные-любопытные. Бабушка с краю, Валентина Степановна, улыбается мне: «А мы тут о любви разговариваем! Такая глупость, знаете ли». И с теми же интонациями светской беседы продолжает: «У меня папу увезли далеко, а мама заболела. Мне нужно за ней ухаживать — я же в семье младшая. Поэтому я сейчас в школу не хожу». В этом отделении лежат в основном пенсионеры после инсультов. В больнице их держать нет смысла — свой курс лечения они уже получили. И дома оставлять нельзя — у большинства нарушена психика.

«ЕСТЬ ТАКАЯ ПЕТРУСЕВА…» — «ОНА УМЕРЛА»

Ощущение, что под одеялом лежит десятилетний ребенок. Анне 55. Она здесь уже четыре месяца. Привезли из КОМЛДО. А туда — из Сарани, со сложным переломом бедра и обморожением. Анна поскользнулась на улице и упала. Сколько пролежала на льду — не помнит. Она пока в гипсе — ни встать, ни сесть. Гипс скоро снимут. Но выписывать ее некуда. У Анны из документов — только свидетельство о рождении. Ни прописки, ни постоянной работы. «Почему нет документов?» — «Так получилось». Она всю жизнь проработала швеей. В 1994 году собралась к брату в Азербайджан. Продала квартиру. Приехала, а брат умер. Похоронила его и уехала обратно, в Сарань. Жила, где позовут — трудилась домработницей, печку топила. Документы растеряла. В последнее время жила у одной старушки. Но та умерла, а ее внучка продала дом. У Анны коротко остриженные седые кудри и внимательные глаза. Видно, что не пьет и не бомжует. Просит меня: «Есть такая Петрусева. Она инвалидам помогает. Вообще всем несчастным помогает. Я по телевизору видела. Мне бы ее координаты». Петрусева — это Роза Петрусь. «Анна, она умерла. Еще весной». Она тяжело вздыхает: «Мне бы только паспорт сделать и комиссию на инвалидность пройти. И можно жить».

Купание. Две ванны у стен. В обеих старики. Первый — высохший, на спине можно пересчитать все позвонки. У второго все руки в татуировках, рядом на гвозде висит его тельняшка. Санитарка трет ему руки мочалкой: «А теперь, деда, мой свое хозяйство». «Чего ж его мыть, я же им не пользуюсь?» — хихикает старик. Пока «моряку» стригут ногти, он материт всех и по батюшке, и по матушке. Когда привозят в палату и перекладывает на кровать, вздыхает: «Спасибо, родненькие».

Сосед «моряка» Сагат Караманов мыться ненавидит всей душой. Перед каждой помывкой сбегает во двор и отсиживается в кустах. Потом ополаскивается из какой-нибудь лужи, приходит: «Я помылся». Персональную медсестру не приставишь. В отделении сестринского ухода 30 человек. Одна медсестра на десятерых. Сагат — «подкидыш», он здесь четвертый месяц, привезли из больницы без документов. Есть ли у него родственники — не помнит. Искать, куда пристроить пенсионера, некому. В больнице сестринского ухода нет социального работника. Как нет и юриста.

Отделение хосписа. Палаты на двоих и на четверых. Коричневые, бежевые, голубые стены. Постельное белье в цветочек. Разнокалиберные прикроватные тумбочки — как в армии или пионерлагере. Едва прикрытая бедность.

СТАРЫЙ КЛЁН

В окна бьет солнце. Первое событие дня: в саду упал старый клен. Стоял-стоял, сох-сох и наконец этой ночью рухнул. Его видно из окон палат. Сухие семена-«вертолетики» дрожат от ветра. Восемь утра. Палаты уже проснулись. Все, кто в состоянии, обсуждают падение клена. Уже закончились водные процедуры, идет обход. Сейчас в хосписе лежат 11 больных. У большинства — онкология. Утром медсестры принимают жалобы по уходу, вечером врачи — по состоянию здоровья. Ночью в хосписе дежурят специалисты — онколог, онколог-анестезиолог и терапевт. Они совмещают хоспис с работой в обычных больницах. Днем работают две медсестры, четыре санитарки и заместитель главврача. Специализированных врачей-палиантологов в Казахстане нет.

После обхода — завтрак. Молочный суп, чай и хлеб с маслом. На обед — рисовый суп на мясном бульоне, гуляш с рожками и кисель. На ужин — пшеничная каша и чай с печеньем. В день одному пациенту полагается 100 грамм мяса. «Бабушки больше всего у нас любят борщ, а дедушки — манты», — симпатичная розовощекая повариха рассказывает о вкусах пациентов и нарезает хлеб. Отрезает корочки. Ставит на столы только мякиш — большинство больных не могут нормально жевать.

«МОЖЕТ БЫТЬ, ЛЕНА ПРАВДА ВЫЗДОРОВЕЕТ»

Лену Назарову забирают домой. За ней приехал муж Саша. 17 лет вместе, «деток вот только бог не дал». Саша пишет медсестре расписку, что «берет жену на пять дней, обязуется вернуть обратно и претензий к медперсоналу не имеет». Лена хочет 1 сентября отвести племянника в нулевой класс. Лена радуется и Саша радуется. Дома ее ждут тефтели — Саша сам приготовил. Он помогает ей одеться. Застегивает лифчик. Надевает на талию эластичный пояс, чтобы повязка на животе не съехала. Живот у Лены в бинтах и пластыре. Рак пищевода. Удалили часть кишечника. Лена сама завязывает на затылке узлы синего атласного платка: «После «химии» на солнце нельзя». Горячо говорит: «Людям нужна эта клиника. Персонал такой прекрасный». Немного играет на публику. Журит мужа: «Да не заправляй ты кровать, нянечка сама все сделает». Говорит мне: «Я дома чуть-чуть побуду, потом здесь еще отлежусь и — насовсем домой. Мне уже лучше — вон как меня на ноги подняли». Машет рукой из окна машины. «У нее четвертая стадия рака. Метастазы по всей брюшной полости», — Гульмайра Сейсембаевна отвечает на мой дурацкий вопрос о том, что «может быть, Лена и правда выздоровеет». Врач добавляет: «Мы их отпускаем домой напоследок, на несколько дней, пока они транспортабельны».

«Правила хосписа», пункт 7

«Пациент ближе к смерти, поэтому он мудр. Узри его мудрость».

«Я ЖЕ НЕ МОГУ ПРИНЕСТИ СЮДА КУРИЦУ»

Здесь есть свои симпатии, свои дружбы. «Он так похудел, потому что хлеба совсем не ел. А тут посмотрел на соседа, стал хлебушек кушать и уже бока округлились», — радуется Любовь Васильевна. У ее мужа Николая Анисимовича рак гайморовых пазух. Врачи боятся делать операцию. У соседа Василия Ивановича — рак носа. Все его лицо — это глаза и белая марлевая повязка ниже глаз. В тумбочке у него фиолетовая пачка «Полета». До сих пор курит.

Любовь Васильевна за два года, пока муж болеет, выучила все медицинские термины, связанные с раком, научилась делать и уколы, и перевязки. В традиционную медицину она уже особо не верит.

— Нужно взять курицу. Подождать, чтобы она снесла яйцо. Сразу же забрать это яйцо, набрать в шприц белок и желток и сделать инъекцию. Это нужно делать в течение двух лет — тогда можно победить рак.

Но надежды на курицу у нее нет. Николай Анисимович должен лежать здесь, в хосписе. «Я же не могу принести сюда курицу и ждать, пока она снесется». Позавчера ночью у ее мужа открылось кровотечение. Если бы не врачи — захлебнулся бы кровью. Любовь Васильевна надеется помочь мужу другим народным способом. Чтобы «запереть» кровь, нужно повесить «на шерстяную нитку между лопаток чисто железный ключик». Николай Анисимович на ключ категорически не соглашается. Ворчит, что «все это глупости». Жена поит его «живой водой» — по полстакана утром и вечером. Говорит, «живую воду» привезли откуда-то друзья. А откуда, она не спрашивала.

«Правила хосписа», пункт 3

«Нельзя торопить смерть и нельзя тормозить смерть. Каждый человек живет свою жизнь. Время ее не знает никто. Мы лишь попутчики на этом этапе жизни пациента».

— Что происходит, когда человек узнает, что у него рак на третьей и четвертой стадии? Первая реакция — это шок. Вторая — «За что? Почему я, почему меня?». Третья — «Кто виноват?». Пациент ругает себя: «Вот, если бы я не начал курить, если бы…». Потом начинает торговаться с собой. «Если мне сейчас сделают «химию» и я выдержу три курса — стану жить по-другому». Потом наступает депрессия. Бесконечные срывы. Потом приходит смирение, если, конечно, человек доживает до этого этапа, — делится наблюдениями Гульмайра Сейсембаевна, зам. главного врача хосписа.

«Я МУЗЫКУ ОЧЕНЬ ЛЮБЛЮ»

Татьяна, 53 года. Выглядит лет на 40. Аккуратное каре, голубая кофточка с вышивкой бисером. Перед съемкой тщательно расчесывает волосы. Она не смертельно больна — что-то психоневрологическое, проблемы с ногами, но тоже лежит в хосписе. Всю жизнь жила вместе с родителями, те за ней ухаживали. В прошлом году умер отец, потом мать. Таня проводит в хосписе по месяцу-два, потом лежит еще в каких-то больницах — ждет, пока для нее освободится место в Доме инвалидов. Таню на инвалидной коляске вывозят на прогулку. Она смеется над неуклюжим щенком, подставляет лицо солнцу. «Я музыку очень люблю. У меня дома было много всякой музыки. Знаете, я же замуж так и не ходила. В мое время все женихи были наркоманы».

Послеобеденное время. Перевязка. У тех, кто до хосписа долго лежал дома или в больнице, — пролежни. Их нужно каждый день обрабатывать. А еще — осматривать послеоперационные швы, менять повязки. В палатах пахнет сладко-горьким, приторным. «Это запах разлагающегося белка», — говорят медсестры. От него темнеет в глазах. Гульмайра Сейсембаевна делится: «Запах въедается в одежду и волосы. Мы летом стесняемся ездить в маршрутках». Пожилая женщина зажмурила глаза и воет на одной высокой ноте. Ей только что наложили мазь на пролежни. Воет-воет-воет… Подходит санитарка, дает ей кисель из трубочки. Пациентка шевелит губами — вкусно. Замолкает.

«Правила хосписа», пункт 11

«Ты должен принять от пациента все, вплоть до агрессии. Прежде, чем что-нибудь сделать, пойми человека, прежде чем понять — прими».

Как живет хоспис? Дотации на содержание больных и зарплату медперсоналу платит государство. Здание содержит «Красный полумесяц». Но «Полумесяц» в последнее время не слишком щедр: «Нам говорят: вы — страна-донор. Вы проводите у себя саммит ОБСЕ. Мы не должны вам много помогать». Деньги на ремонт (покрыли крышу, поставили пластиковые окна) в прошлом году выделили японские меценаты. Местные благотворители максимум чем помогают — продуктами. Школьники иногда собирают для хосписа мыло и шампуни.

— Уже несколько лет раз в месяц в любую погоду — в снег, дождь — к нам приходит бабушка с тележкой. В тележке у нее пирожки и булочки. Она обходит палаты и раздает все это больным. Зимой бабушка приносит соленые огурцы и квашеную капусту. И никогда не говорит, откуда она и как ее зовут. Из священнослужителей в хоспис постоянно ездит отец Александр из Свято-Введенского собора. Он ведет при церкви Группу Милосердия. Волонтеры привозят в хоспис одежду и продукты, заходят просто поговорить.

Как облегчают боль? «У нас есть мы, больные и уколы. И есть сострадание», — говорит зам. главврача Гульмайра Кенжебаева… Для обезболивания колют морфий и промедол. Приходится делать до 4-5 инъекций в день. Морфий вызывает сильнейшее привыкание, но «если ему месяц жить осталось, когда же он успеет стать наркоманом?!».

Что нужно больнице? Хотя бы шторки у кроватей. У каждого должно быть личное пространство. А в хосписе получается так, что один человек умирает, а двое-трое смотрят на него. Нужны столики для кормления лежачих больных. Нужны хотя бы поручни в коридорах и унитазы в каждой палате. В идеале Караганде нужно отдельное здание хосписа. Его можно построить рядом с больницей сестринского ухода — территория позволяет. Там должно быть детское отделение, кухни для родственников и пр.

Сколько получают сотрудники хосписа? Меньше, чем в других больницах. Здесь нет надбавки «за вредность», как у хирургов и травматологов. Хоспис считается «терапевтической койкой». «Мы всегда говорим новеньким медсестрам и санитаркам: если ты не уверена, что тебе нужна именно эта работа, — уходи. Иди мыть полы в магазин. Будешь с той же зарплатой, но без лишних грехов, неклятая и немятая».

Чем болеют медики? Медсестры и санитарки таскают больных на себе. С кровати, из ванной — на инвалидное кресло. Из пяти медсестер хосписа две сейчас на больничном. У одной — грыжа межпозвоночных дисков, другая резко потеряла зрение на один глаз.

Кстати
ХОСПИС НА ДОМУ

С мая этого года в Темиртау работает пилотный проект «Хоспис на дому». Это бригада состоит из врача, двух медсестер, двух соцработников и психолога. Они работают от общественного объединения «Кредо». Поддерживают людей, которые умирают от СПИДа, точнее, не от самого СПИДа, а от сопутствующих заболеваний: туберкулеза, гепатита. В месяц бригада ведет 10-15 больных. Проект финансирует фонд «Сорос-Казахстан».

Давайте обсудим:

А вы бы могли стать волонтером хосписа?